Русская Вандея - Иван Михайлович Калинин

обыкновенно можно судить о целом городе, т.е. о характере его населения, о темпе его жизни и т.д. Екатеринодар, действительно, отражался здесь. Ни нагрузки товаров, ни отправления поездов, никакой деловой работы. Но много военщины и много разговоров. На запасных путях в этот день стояло четыре «собственных» поезда: Деникина, Богаевского, Сидорина и Шкуро. Подле каждого из них прохаживались с самым беззаботным видом чистенькие офицерики.

В двух воинских поездах, предназначенных завтра к отправке на фронт, шум, руготня, песни. На рельсах подле одного из них летучий митинг.

– Уж надо нам, браты, что-нибудь одно делать: или воевать, так воевать, как следует; или же прямо заявить: мир с большевиками, долой войну. А то с этой канителью мы и сами маемся, и других мучим, – ораторствовал молодой интеллигент в новенькой черкеске.

– Нейтралитет лучше… Ни за Деникина, ни за большевиков. Мы сами по себе, – гуторили станичники.

Обращение ген. Хольмана, умолявшего казаков не умывать рук наподобие Пилата, не проняло хохлацких натур.

Интеллигент начал доказывать им нелепость нейтралитета, но я пошел дальше и не слышал конца речей.

Шкуринский поезд отличался от других оскаленными волчьими пастями, намалеванными на каждом вагоне.

– Андрей Григорьевич сейчас занят в оперативной части. Минут через двадцать он явится сюда, – сказал мне личный адъютант ген. Шкуро, молоденький, краснощекий горец Аликов, приведя меня в вагон-столовую.

Человек десять дожидались приема у кубанского командарма.

В томительном ожидании я осмотрел внутренность вагона до мельчайших подробностей. На стене, возле стола, висел неизбежный портрет генерала, писанный масляными красками; у входной двери – таблица штатного состава штаба кубанской армии. Столько-то офицеров, столько-то врачей и, между прочим, – фотограф.

Шкуро более всех других вождей белого стана любил рекламу. Фотограф сопровождал его везде, увековечивая его бессмертные деяния. Рассказывали, что однажды в Кисловодске он попал в не совсем приятное положение, зайдя с супругой в кинотеатр, где демонстрировали небольшую фильму «Ген. Шкуро на фронте», причем на экране он увидел себя на башне бронепоезда в обществе юной сестры милосердия. После этого даже острили: «Какой же Шкуро храбрец, если он побледнел, увидя себя «на фронте».

– Вы по личному делу? – спросил меня пожилой инженерный полковник. – Говорят, генерал не в духе. Вчера ездил куда-то на станичный сход, но едва ноги унес. Я к нему по важнейшему делу. Вчера не мог приема дождаться. Даже и такой популярный человек уже ничего не может сделать с казаками, 2 января он пожертвовал два вагона мануфактуры для шитья и раздачи белья казакам. «Ну и штука, – говорят станичники, – не свое же жертвует? Вывез казенное добро и дарит; подумаешь, благодетель!» Ничем теперь не проймешь казака.

В это мгновение Шкуро вошел в вагон.

В течение минувшего года мне приходилось видеть его несколько раз, хотя и мельком. То был другой человек. Этот же и впрямь походил на волка, притом затравленного. Грубая, желтая кожа его лица сильно сморщилась, воспаленные глаза провалились. Волосы совсем не напоминали теперь хохлацкого чуба, а торчали клочьями во все стороны. Щеки сводила нервная судорога. От веселого, бесшабашного Андрюши не осталось и следа.

Не по плечу, видно, пришлась ему работа, которую взвалил на него Деникин. Наездника посадили в штаб, рубаку заставили уговаривать. Одно дело собирать шайку сорвиголов, другое – поднимать на бессмысленную, опротивевшую войну народ, не желавший воевать.

«Герой», беседуя с кем-то из штабных, прошел за занавеску, которая отделяла небольшой угол, предназначенный для приема командармом посетителей.

Старенький генерал генерального штаба, с порыжелым портфелем под мышкой, степенно раздвинул полы занавески. Почтительно, обстоятельно, спокойно начал он свой доклад о том, как в декабре отправился в командировку в Ростов, и как военные обстоятельства помешали ему выполнить поручение.

– А знаете, ваше превосходительство, вы в Ростове баклуши били, больше пьянствовать изволили, – вдруг резко и громко оборвал докладчика Шкуро. – Да, да, я имею точные сведения. Что? Ничего слушать не желаю. Мне не надо таких работников. Кто следующий?

Старик, пожимая плечами, вынырнул из-за занавески и поспешил к выходу, стыдясь глядеть на публику, свидетельницу нанесенной ему, быть может и незаслуженно, обиды.

Есаул-кабардинец, небольшой, приземистый, с продолговатым лицом, очень смело шагнул к генералу.

– Пакорнэйше прашу, ваше превасхадытэлство, принять минэ снова. Желаем командовать своя сотня…

– Вы? Вы? Как вы смели явиться на мои глаза? – еще более свирепо кричал герой. – Вам сотню возвратить? Да ведь вы у меня только и делали, что грабили. Вспомните Новомосковск…

– Ваше превасхадытэлство, разрешение было… – начал кавказец, но резкий и внушительный удар кулака о письменный стол оборвал его объяснения.

– Вешать вас надо было! Из-за вашего увлечения грабежом чуть весь полк не погиб. Я вас только выгнал тогда. И теперь видеть не желаю.

– О, господи! – прошептал полковник-инженер, два дня дожидавшийся приема. – Лучше уж я в другой раз.

Стремительно схватив со стола фуражку, он опрометью бросился к выходу.

– Савсэм шайтан… Савсэм зазнался, – вполголоса лепетал кабардинец, представ перед публикой.

Постояв некоторое время возле стола, он развел руками, прищурился и прохрипел в направлении занавески:

– Нэ хочишь – нэ надо. Сам абреков[308] наберу. Сам атряд сфармирую. Сам Шкуро буду.

С этими словами будущий Шкуро медленно поплелся из вагона, положив руку на кинжал.

Настоящий же Шкуро в это время выслушивал доклад третьего посетителя, хилого, невзрачного врача.

– Аликов! – загремел генерал через минуту. – Возьми этого типа. Я вас арестовываю. Вы в Харцызске не погрузили транспорт раненых вопреки моему приказанию.

– Я не мог погрузить… Все платформы, которые предназначались для транспорта, захватила администрация под свою мебель, везли рояли, шкафы…

– Слушать не желаю. Увести его, Аликов! Под суд без всяких разговоров.

Когда Аликов вывел из-за занавески перепуганного врача, в вагоне, кроме меня, никого не было. Напуганные участью первых трех, остальные посетители в панике бежали.

Прием у кубанского командарма должностных лиц и просителей быстро кончился.

XXVI. На последних этапах

Оттепель, испортив дороги и лед на Дону, приостановила головокружительное наступление красных.

Белые войска немного передохнули, расположившись по левому берегу реки и заняв оборонительное положение. В низовьях, против Ростова, стоял малочисленный корпус ген. Кутепова, – все, что осталось от Добровольческой армии. Далее к востоку, до устья Маныча и по нижнему течению его – все еще многолюдная Донская армия, с надломленным духом, но не вышедшая из повиновения вождям. Наконец, еще восточнее, по среднему течению Маныча, перпендикулярно к линии Царицын – Торговая, расположились кубанские части, которые чем более пополнялись людьми, тем сильнее разлагались. Это место было наиболее уязвимое. Противник быстро нащупал его.

Штаб Донской армии сейчас играл главенствующую роль. Добровольцев в оперативном отношении подчинили ген. Сидорину, значение которого быстро возросло.

Когда 7 января мы впервые притащились в Павловскую, после своего Грязевого похода, на заборах увидели расклеенные номера «Вестника Донского Штаба», в которых прочли биографию донского командарма и лицезрели его портрет с надписью: «Вождь донского казачества». При