Фронтовой дневник (1942–1945) - Василий Степанович Цымбал

По 2‑му вопросу старший лейтенант, замкомбата Федоров заявил, что он заставит работать только в установленные им часы, а в остальное время я должен выполнять все, что и остальные бойцы, и он не позволит мне сидеть до 12 ч. ночи.

Был у парторга батальона Суханова. Он в мягкой форме забраковал все мои протоколы. Настроение у меня упало.

Приехал старший лейтенант Иванов, бывший командир роты, чтобы взять меня к себе парторгом, а Феоктистова писарем. Ни меня, ни Феоктистова не отпустили.

27 марта 1944 г.

Радостные военные события и тяжелый для меня день.

Войска 1‑го Украинского фронта окружили гарнизон немцев в г. Тарнополь и Каменец-Подольский и заняли свыше 100 населенных пунктов. Войска 2‑го Украинского фронта взяли гор. Бельцы и впервые за всю войну вышли на госграницу с Румынией по реке Прут на протяжении 85 км. Честь эта выпала войскам 2‑го Украинского фронта Конева. Сегодня взяли Каменец-Подольский.

Вчера я был назначен дежурным. Круглые сутки бегал как угорелый. Спал только 2 часа. Сегодня началось партсобрание, но оно сорвалось, т. к. в роте 200 человек новичков создали такое, что с ними нельзя справиться. Уже 5 человек сбежало, 7 человек сидит арестованных. Сегодня трое сбежали.

Народ мелкий, но вредный. Они напоминают мне учеников 6–7‑го классов. По росту и сознанию не ушли от них. У них много детского озорства, упорства, хулиганства, но среди них есть и квалифицированные оторвиголовы.

Майору Федоренко один заявил: «Кто ты такой? Откуда взялся? Что ты меня пугаешь избой242. Мне 17 лет, а я уже имею 15 лет тюрьмы».

Сегодня мне заявил один: «Что ты заставляешь меня мыть полы? Я был завмагом». Пришлось сказать ему, что я был директором педучилища. Это на него не подействовало. Комнату, которую вдвоем мы мыли за 30 минут, он со своим товарищем мыл с 9 ч. утра до 2 ч. дня. Его товарищ захлюстался243, как курица. Мыть они начали наоборот – не к выходной двери, а от нее и вглубь.

Двадцать раз за день приходилось мести. Только подметешь – уже полно окурков, плевков, бумажек. В уборную курить не идут, а курят в аудиториях, в коридоре. Оправляются в уборной не в раковину, а на пол. Один попробовал на ощупь портьеры и сказал: «Если бы они были плюшевые, я украл бы их, а это барахло не хочу».

Я пытался провести сегодня с ними беседу о предстоящих действиях в Западной Европе. Человек 50 слушали, а остальные занимались своим делом: кто свистел, кто играл в шашки, кто дрался, кто разговаривал. Перекричать их было невозможно, и я понизил голос, рассказывал только для тех, которые были вблизи меня, но этим слушать тоже не было возможности. Беседу я не довел до конца, т. к. в это время 3 человека сбежало. Вывели всех в коридор и стали делать проверку, прервав мою беседу на самом интересном месте.

Все теряются, не найдут мер воздействия и установления дисциплины. На них ничего не действует.

29 марта 1944 г.

Вчера взят Николаев.

Я провел хорошее партсобрание. У меня улучшилось настроение. Улучшилось и у других. Вчера ходил беседовать с пополнением. Взялись за работу и оружие. Ничего не делает комсорг, а завтра проводить собрание.

Сегодня из пополнения всех окончивших 6 и выше классов забирают на радиокурсы. Это несколько облегчит наше положение.

Писем от Тамары и Лидии Григорьевны все нет. Просто ужас. Позавчера получил письмо от сестры Наташи. Она согласилась со мной, что я поступил правильно, разорвав связь с Дюжевой.

До обеда готовил людей к получению партдокументов в парткомиссии и переписывал протокол партсобрания.

1 апреля 1944 г.

Этот день в школьной обстановке проходил всегда очень оживленно. Все стремились обмануть друг друга. Здесь этот день у меня прошел с массой приключений. В 5 часов утра меня подняли, чтобы вместе с лейтенантом, старшиной и двумя сержантами сопроводить в прежнюю часть 10 человек из пополнения – самых отъявленных молодцов, с преступлениями и судимостью. В 6 ч. утра мы отвели их в столовую завтракать и завтракали сами. Из столовой нам с большим трудом, насильно, еле удалось их вытянуть. Они требовали, чтобы им дали на весь день хлеб и за два дня конфеты. В 7 часов мы с ними вышли, усадили в трамвай и стали часовыми на выходах. На вокзал прибыли благополучно. В 8:15 мы сели на Финляндском вокзале в вагон и поехали к месту назначения в Ириновку (50 км у Ладожского озера).

Заняли полвагона. У одного выхода сел я, посредине старшина Сергеев, у другого выхода сержант Крюков и Комиссаров. Сопровождаемые вели себя буйно – пели блатные песни (они из бывших беспризорников и отъявленных хулиганов), ругались матерно, на чем свет стоит, острили над нами, меня называли дедом.

После третьей остановки, когда поезд отошел метров 300–400, трое из них выскочили на ходу поезда из вагона. Я этого не видел и удивляюсь, как проворонили те, которые стояли у того выхода, через который они удрали.

За ними спрыгнул сержант, [а также] Комиссаров и чуть не сломал ногу. Лейтенант назвал всех нас, в том числе и меня, деревянными головами. Мне это было неприятно, хотя я здесь был ни при чем. На место привезли 7 человек. Один из них пытался уехать, ухватившись за поручни. Я хорошо дал ему прикладом и стянул с подножки. Он пытался ударить меня. Я ему добавил. Он погрозил, что это мне так не пройдет.

По дороге к месту назначения лейтенант решил, что он доведет семерых вдвоем со старшиной, а Крюкову и мне приказал отправляться домой. Мы приехали в третьем часу и сразу же напоролись на замкомбата т. Федорова и майора Федоренко. Т. Федоров, выслушав наш рапорт, приказал разбиться в доску, найти их и привезти, приказав отправляться к ним на квартиры (двое из них ленинградские), а затем на ту станцию, откуда они удрали. По дороге я решил, что домой к ним ехать нечего, и мы с Крюковым отправились на ту станцию, откуда они бежали. Там побывали в комендатурах и на КПП244 и узнали, что все