Оппенгеймер. Триумф и трагедия Американского Прометея - Кай Берд

года Китти, взяв с собой Питера, отправилась в Питсбург. Четырехмесячную дочь она оставила на руках Пат Шерр, недавно пережившей выкидыш. Поручить заботу о ребенке Шерр порекомендовал педиатр Лос-Аламоса доктор Генри Барнетт. Кроху, или Тони, как ее стали вскоре называть, перевезли к соседке. Китти с Питером отсутствовали три с половиной месяца и вернулись лишь в июле 1945 года. Роберт работал допоздна и навещал дочь только два раза в неделю.

Напряжение последних двух лет начало сказываться на Роберте. Физические признаки угасания видели все: кашель стал беспрерывным, вес снизился до 52 килограммов — кожа да кости для человека ростом 178 сантиметров. Роберт не жаловался на упадок сил, но постепенно — день за днем, мало-помалу — буквально таял. Нагрузки на психику были еще сильнее, хотя и не так заметны. Роберт привык бороться с нервно-психическим стрессом, и все-таки рождение Крохи и отлучка Китти сделали его непривычно легкоранимым.

«Он очень странно себя вел, — вспоминала Шерр. — Приходил, сидел и болтал со мной, даже не взглянув на ребенка. Она могла быть где угодно, он даже не просил побыть с ней».

Наконец однажды она спросила: «Ты бы не хотел посмотреть на свою дочь? Она прекрасно подросла». А он: «Да-да…»

Прошло два месяца, и в один из приходов Роберт спросил Шерр: «Ты, похоже, сильно полюбила Кроху». Шерр буднично ответила: «Ну, я люблю детей, и когда ухаживаешь за ребенком, будь он твой собственный или чей-то еще, ребенок становится частью твоей жизни».

Ответ Оппенгеймера огорошил Шерр: «Ты не хочешь ее удочерить?»

«Разумеется, нет, — ответила она. — У нее есть свои родители».

Когда Шерр спросила, почему Роберт это сказал, тот ответил: «Потому что я не умею ее любить».

Шерр заверила его, что подобные чувства нередко встречаются среди родителей, разлученных с ребенком, и что со временем он «привяжется» к дочери.

«Нет, я не из тех, кто привязывается», — возразил Оппенгеймер. Когда Шерр спросила, обсуждал ли он вопрос с женой, Роберт ответил: «Нет-нет, я прощупывал тебя, потому что для ребенка важно иметь дом, где его любят. И ты такой дом предоставила».

Разговор смутил и расстроил Шерр. Она уловила, что, несмотря на абсурдность предложения, оно было продиктовано искренними эмоциями. «Мне показалось, что такое могла мне сказать только личность, имеющая совесть. <…> Передо мной стоял человек, отдающий отчет в своих чувствах и в то же время считающий себя виноватым за них, желающий обеспечить своему ребенку родительское внимание, которое был не в состоянии дать сам».

Вернувшись в Лос-Аламос в июле 1945 года, Китти по обыкновению осы́пала Шерр подарками. Китти застала поселок в предельном напряжении: мужья не вылезали с работы, жены пуще прежнего жаловались на оторванность от мира. Китти начала приглашать на коктейли небольшие группы женщин посреди дня. Джеки Оппенгеймер, приезжавшая в Лос-Аламос в 1945 году, запомнила одно из таких мероприятий: «Хорошо известно, что мы не ладили, и она, похоже, решила, что нас должны видеть вместе. Как-то раз она пригласила меня на коктейль — в четыре часа дня. Я пришла и застала на месте четверых или пятерых женщин, собутыльниц Китти, мы просто сидели — почти молча — и пили. Мне стало противно, и я больше там не появлялась».

В это время Пат Шерр еще не считала Китти алкоголичкой. «Она немного выпивала, — вспоминала Шерр. — В четыре смешивала себе первый коктейль и продолжала в том же духе, но язык у нее никогда не заплетался». Пьянство еще станет для Китти проблемой в будущем, однако, по словам еще одного близкого друга, доктора Хемпельмана, «в Лос-Аламосе она определенно не пила больше других». Алкоголь лился на «холме» рекой, и у некоторых многомесячная изоляция в маленьком поселке вызывала подавленность. «Сначала было весело, — вспоминал Хемпельман, — но с течением времени все устали, сделались нервными и раздражительными, и хорошего стало меньше. Все сидели друг у друга на голове. Развлекаться приходилось с теми же людьми, с кем только что виделся на работе. Друг приглашает на ужин, у тебя нет других дел, но идти все равно не хочется. И они это, конечно, чувствовали. Проезжая мимо твоего дома, видели стоящую перед ним знакомую машину. Все всё про всех знали».

Помимо периодических послеобеденных выездов в Санта-Фе, единственной отдушиной служили ужины в глинобитном доме мисс Эдит Уорнер в Отови — «месте, где шумит вода» — на берегу Рио-Гранде в двадцати милях пути по извилистой дороге. Оппи познакомился с мисс Уорнер во время конно-вьючного похода с Фрэнком и Джеки в каньон Фрихолес. На обратном пути от них сбежала лошадь, Оппи погнался за ней и остановился перед «чайной» мисс Уорнер. «Мы выпили чаю с шоколадным пирожным и поговорили, — писал потом Оппенгеймер. — Это стало нашей первой незабываемой встречей». Одетый в голубые джинсы и ковбойские сапоги со шпорами Роберт в глазах Уорнер выглядел как «стройный, жилистый герой вестерна».

Мисс Уорнер, дочь священника из Филадельфии, приехала на плато Пахарито в 1922 году, пережив в возрасте тридцати лет нервный срыв. Вместе с напарницей, пожилой индианкой Атилано Монтойя, которую местные индейцы звали Тилано, Эдит открыла в своем доме чайную для туристов. Женщина жила крайне неприхотливо.

Однажды вечером после переезда на «холм» Оппи привез с собой в чайную генерала Гровса. Школу-ранчо закрыли, на бензин на время войны ввели лимиты, поэтому Эдит робко пожаловалась, что ей будет трудно свести концы с концами. Прихлебывая чай, Гровс предложил ей должность заведующей всеми службами питания объекта — солидную работу с хорошей зарплатой. Эдит обещала подумать. Уходя, Роберт сопроводил Гровса до машины, но потом вернулся назад и постучал в дверь. Стоя со шляпой в руке под ярким лунным светом, он сказал: «Не делайте этого». И тут же повернулся и заспешил к машине.

Через несколько дней Оппенгеймер снова появился на пороге мисс Уорнер и предложил каждую неделю устраивать по три ужина для компании не больше десяти человек. Позволяя ученым отвлечься от жизни на «холме», объяснил Оппи, мисс Уорнер внесет настоящий вклад в победу. Генерал Гровс одобрил идею, а уж сама Эдит и вовсе считала ее манной небесной.

«Примерно с апреля, — писала мисс Уорнер в конце года, — Х начал приезжать из Лос-Аламоса раз в неделю на ужин, за ними потянулись остальные». После целого дня готовки мисс Уорнер не снимала свободного, прихваченного в талии платья и индейских мокасин. Все садились за длинный стол ручной работы, стоящий посредине столовой