Письма. Том первый - Томас Клейтон Вулф

Что ж, я должен снова вывернуть свои внутренности наизнанку – на этот раз, надеюсь, успешно – возможно, это что-то вроде начала или конца для меня. Моя жизнь становится болезненной и неполноценной из-за отсутствия слуха. Но я не буду слишком болен, чтобы исцелить себя.

До свидания. Скоро я напишу тебе снова. В последние дни ты часто и много плакала, во мне больше мудрости, чем ты думаешь; я уже однажды проходил через эту изгородь. Я знаю, что мир, в котором нет веры, не так уж плох. Да благословит тебя Господь, моя дорогая.

Утро понедельника

Я дописываю это [письмо]. Я не унываю. Мне хочется работать. Еще через два дня ты будешь в Нью-Йорке. Удачи тебе, дорогая, в твоих проектах. Помни обо мне немного.

Алине Бернштейн

[Лондон]

Четверг, 26 августа [1926 года]

Моя дорогая:

Я пишу это [письмо] ночью, но отправлю только завтра, когда получу твой ответ на телеграмму, которую я послал сегодня днем. Я получил твою телеграмму в два часа дня, когда ходил в «Америкэн Экспресс»; она озадачила и огорчила меня до крайности. Твое послание гласило: «Прибыла в больший отпуск». Я не мог понять, что значит «отпуск», я не знал, уезжаешь ли ты, или, что мне казалось вероятным, просишь меня уехать. Но если ты просила меня вернуться сейчас, то почему не сказала «Приезжай!» Надеюсь, завтра я узнаю об этом больше.

Если мне необходимо вернуться сейчас, ты можешь быть уверена, что я приеду. Кроме того, я не могу работать, если чувствую, что ты испытываешь острую, непреодолимую душевную или физическую боль. Не знаю, какие образы моей буйной жизни сложились у тебя с тех пор, как ты уехала, какими пьяными и развратными выходками я занимался[.] Ну что ж, вот письмо: по утрам я больше читаю и пишу; днем совершаю огромные прогулки, проходя огромные участки Ист-Энда, Майл-Энд-Роуд, Уайт-Чэпел, вчера я дошел пешком до Хэмпстед-Хита. Я возвращаюсь домой в семь или семь тридцать, принимаю ванну, сажусь на автобус до Пикадилли и Сохо, затем ужинаю. Позже я прохожу еще несколько миль при лунном свете. Потом возвращаюсь домой, немного пишу и ложусь спать. Старик приносит мне чай в 8:15 утра и газету; к девяти я выбрит, одет и сижу за столом в собственной гостиной. Я понимаю, что этим последним штрихом порчу свою историю, но, да поможет мне Бог, это правда!

А теперь, моя дорогая, внимательно послушай то, что я собираюсь тебе сказать. Я всеми силами старалась не думать об одиночестве. В настоящее время регулярность, с которой проходит моя жизнь, является неоценимым преимуществом. С тех пор как ты уехала, я твержу себе, что сделаю то, ради чего приехал, и вернусь домой. Я хочу это сделать. Набросок закончен. Думаю, с моей нынешней энергией я смогу дописать за два с половиной месяца. Я готов, я чувствую, что могу работать по несколько часов в день. Я страстно желаю, чтобы в этот период моей жизни я не отбросил полностью свою работу: иногда мне кажется, что мы раз за разом наносим ей жестокие удары. Я удивляюсь, почему, когда есть все остальное, мы не можем не вредить ей, а способствовать ей. В сегодняшнем послании было что-то такое упреждающее. Даже при цене в шиллинг за слово мне показалось, что ты могла бы быть немного более откровенна. На мгновение мне показалось, что это не совсем игра, мне вдруг показалось, что моя жизнь превратилась в нечто, что можно разбросать по импульсу желания… Послушай, моя дорогая, я не уклоняюсь; поверь мне, когда я говорю тебе, что никогда ты не получала так полно то, что я могу дать в виде преданности и привязанности; только во мне выросла некая стойкость, рожденная, как мне казалось, необходимостью, которая сделала меня готовым ждать. Похоже, ты не готова.

[27 августа]

Я заканчиваю это [письмо] в пятницу днем[.] Сегодня я получил твое ответное письмо; после тяжелой ночи и дня оно принесло мне значительное облегчение. Повторяю, мне стало легче. Ибо я из тех искаженных натур, которые совершенно не могут смириться, узнав, что ты постоянно страдаешь от боли в животе или от зубной боли, но мгновенно успокаиваются, услышав, что это всего лишь душевная боль[.] Душевная боль, это тот универсальный сострадательный недуг, с которым сталкиваются женщины как раз в тот момент, когда они находят себе место. Впереди, я полагаю, новый сезон в Нью-Йорке. Как я уже говорил тебе в другом письме, между нами слишком много воды, мой приемник вещания работает не так далеко; кроме того, я сильно запутался во времени, ты на шесть часов раньше, а не на шесть часов позже. Это, конечно, полностью уничтожает всякую надежду на то, что я могу появиться внезапно, как дух, чтобы дать предупреждение или оставить проклятие, мне всегда придется продолжать готовиться к твоим полуденным приключениям в шесть часов вечера, а чтобы встретить твои полуночные часы, я должен буду не спать всю ночь. Полагаю, я могу с некоторой стойкостью ожидать, что меня обманут на той стороне Атлантики, пока я буду спать в своей постели на этой стороне, и осознаю твою измену только тогда, когда проснусь и обнаружу у себя рога, как у горного козла. Ты не должна возражать, это всего лишь моя маленькая шутка.

Я не хотел, чтобы твое сердце болело, моя дорогая, скорее, чтобы оно не забывало[.] Возможно, твои чувства в последние недели были слишком яркими, Патер называет это «рекогносцировочным изобилием», чтобы их хватило надолго. Я не знаю. Но я держусь за него как за последнее и лучшее, что у меня есть, чтобы продолжать жить; за то, что мне достаточно дорого, чтобы верить в это. Я не хочу видеть цвет твоей крови. Я хочу видеть цвет твоей веры и стойкости.

Да благословит тебя Бог, моя дорогая. Я буду писать очень часто, иногда каждый день. Как хочешь, а пока прощай. Том.

P.S. Я читаю «Кармину» Катулла. Вот одна (к Лесбии), которую ты, возможно, сможешь подобрать[:]

.... nox est perpetua una dormienda, da mi basia mille, deinde centum, dein mille altera, dein secunda centum, deinde usque altera mille, deinde centum, dein—etc etc etc. [Катулл, поэт I века до нашей эры. Цитата Вулфа взята из пятой строфы «Кармины». В переводе вся строфа