Просроченный долг - Йожеф Лендел

— Только то, что он умер.

— Я помню его. Я видел его в последний раз, когда он лечил старика Буйтора (дин из героев романа Лендела «Беспокойная жизнь Ференца Пренна».). Во фронтовом госпитале, в девятнадцатом. Старик был из нашего села. Хорошие были времена, Банди Лашшу.

— Когда мы вспоминаем о них сейчас, нынешним умом. Но, конечно, тем не менее. — Видно, что ему не хочется об этом говорить. — Вы давно женаты? — спрашивает он.

— Моя жена — вдова одного моего товарища по лагерю.

— Очень приятная. Видно, что у вас удачный брак.

— Как раз такая жена, как мне нужна, — говорю я. — Знает языки, на приемах в грязь лицом не ударит. Эдакому горе-дипломату из пролетариев помощь не помешает.

— Конечно. Но горе-дипломат? Излишняя скромность. Вы, как я вижу, можете быть и настоящим дипломатом, не только заниматься репатриацией репрессированных.

— Боже вас сохрани похвалить меня моему начальству! — Наконец-то мы оба улыбаемся. — Я все еще не оставил мысль, что когда-нибудь буду руководить большим заводом. Проектировщиком я уже быть не могу, слишком поздно. Но я мог бы воспитать на практике многих хороших специалистов. Я все еще мечтаю об этом иногда.

— Было бы здорово, — говорит он, почти расчувствовавшись.

— У вас тоже все будет хорошо, — и прибавляю: — Возможно, полгода в санатории. Потом… Где бы вы хотели работать? — Я спрашиваю очень неуверенно, да и он отвечает неискренне, видно по тому, как начал.

— Например, в картографии. Это была моя мечта в детстве. Конечно, тогда я хотел быть великим путешественником, который сделает карту «белых пятен». И всегда где-то в районе экватора. Начитался Жюль Верна. А теперь я хочу быть только картографом. Может быть. В каком-нибудь бюро. Да и туда меня не возьмут. Туда с судимостью не берут.

— Это смешно. Это навязчивые идеи! Полгода в санатории, и вы избавитесь от этого. этого пессимизма. — Я и этого подбадриваю: «Все обернется к лучшему», но это не бедняга Тренд, он такой же сильный, как я.

— Вы думаете? — Он уже нападает на меня. — Санаторий. Расстроенные нервы? И тому подобное? Так вот, повторяю, я готов молиться коммунистическому Господу Богу, чтобы у меня была мания преследования. К сожалению, боюсь, что во мне говорит не мания, когда я утверждаю, что мне нужно как можно скорее попасть отсюда, то есть из Александрова, на родину, или же, если этого не произойдет в ближайшее время, то поезд повезет меня оттуда только в Сибирь.

— Смешно! В истории ничто не повторяется.

— А по Марксу, трагедия может повториться как комедия (Высказывание Гегеля, обычно приписываемое Марксу.). Но только не здесь! Если только не называть комедией многократное повторение трагедии. Но как бы там ни было, я хочу быть свободным.

— Абсолютная свобода?

— Сейчас вы опять желаете посмеяться над интеллектуалом? Не правда ли? Так я скажу вам, чего я хочу. Очень просто. Я хочу, чтобы у меня была записная книжка, куда я мог бы записать адреса и телефоны моих друзей и знакомых. Правда, это не много? Далее, чтобы мне не нужно было бояться, что моя записная книжка когда-нибудь может навлечь беду на моих друзей и знакомых. Такая свобода возможна сегодня в Венгрии?

— Возможна.

— У вас есть такая записная книжка? А если есть, то не боитесь ли вы за своих друзей, если можно спросить?

Это «если можно спросить» отвратительно… Но мой голос сдержан.

— У меня нет такой книжки, потому что необходимый список есть у моего секретаря.

— Достойный дипломата ответ. А те, что вы не хотите доверить своему секретарю? Такие адреса у вас есть?

— Нет.

— Мой адрес вы тоже запишете?

— Конечно.

— Смелый поступок, и успокаивает. Видите, это успокаивает. — Он встает. — И на этом я хотел бы сейчас уйти.

— Неофициально я могу еще добавить, что Венгрия просит о репатриации девяноста семи человек, тех, в ком есть срочная необходимость. Вернутся все, кто захочет, но существует и список в соответствии с государственной важностью. Вы, надеюсь, не возражаете против этого? Кстати, вы в этом списке третий.

— Quel bonheur, quel bonheur.(«Какое счастье, какое счастье» (фр.)). А кто первый?

— Зоргер (Игнац (Игнатий Васильевич) Зоргер (1892–?) — переводчик, полиглот, редактор издательства «Иностранный рабочий». В то время жил в Александрове, в самом конце 1948 или в начале 1949 г. был повторно арестован. Погиб в лагере или в ссылке.), переводчик, полиглот.

— Признаю, он по праву первый. Знает двадцать семь языков, переводит с одного на другой.

— Вы с ним встречаетесь?

— Конечно. Он тоже живет в Александрове. Сейчас учит латышский. Видно, ничего другого ему учить уже не нужно. А следующий?

— Второй — менее известный товарищ. Вероятно, он стал важным тогда, когда вы и я были изъяты из обращения.

— Очень может быть. А кто составлял список?

— Дома, в министерстве внутренних дел.

— И я под номером три?

— Вот видите!

— Словом, я должен бы радоваться. Охотно бы, но я что-то устал.

— Я тоже. Но я должен сказать еще кое-что… Мы сегодня здесь только и делали друг с другом, что рассматривали, как, скажем, синюю лакмусовую бумажку, не покраснела ли, красную бумажку — не стала ли синей. Кислота или щелочь? Щелочь или кислота? Это утомительно, когда два человека, которые уважают друг друга, близки друг другу, постоянно испытывают друг друга.

— Утомительно и грустно. Прошу вас, отнесите это на счет плохого состояния моих нервов. Но сути это, к сожалению.

— Я прекрасно понимаю, что вас распирает страшная ненависть. И я не удивляюсь, что вы так предвзяты. Хотите вы или нет, я отношу это на счет состояния ваших нервов. — Он направился к двери, я иду за ним, и в дверях он говорит:

— Потому что суть не в этом. Для меня вопрос в том, излечимо ли растление, зараза, поразившая людей, — я говорю людей, хотя я с полным правом мог бы сказать: человечество, — и что самое важное: можно ли избежать этого в будущем? И я смотрю на это, не думая о моих личных обидах, холодно и бесстрастно, как врач. Кому не мешает мыслить сострадание к больному. Таким я представляю и моего бедного брата.

Но теперь он хватает мою руку, у самого плеча, заталкивает назад в кабинет и закрывает дверь.

— Я не это хотел сказать как последнее слово. А то, что я могу быть коммунистом только в том случае, если открыто и перед всем миром будет признано, что те, кто сделали с нами это, — не коммунисты.

— Это вопрос тактики.

— Тактики? Тогда еще одно, только для вас: хорошо подумайте перед