Уроки агенту розыска - Алексей Федорович Грачев

Уроки агенту розыска

1

Летним полднем девятнадцатого года Костя Пахомов приехал в город. Состав из расхлябанных вагонов остановился на дальнем пути, рядом с санитарным эшелоном. Едва затих звонкий перепляс буферов, как послышалась негромкая речь раненых, стук костылей, стон вперемежку с руганью. Покрикивал где-то неподалеку маневровый паровоз, тонко отзывалась ему трель рожка стрелочника и вдруг все эти звуки разом поглотились громом духового оркестра у вокзала. Кто-то из пассажиров, нетерпеливо закачавшихся к выходу, проговорил:

— Еще одна маршевая рота уходит на войну…

Другой — мужик в шинели и холщовом картузе, пробурчал:

— Воюют, а в щах заместо говядины тараканы.

Парень в черном пиджаке, черной кепке заглянул ему сзади в лицо:

— У тебя, дядя, одна жратва на уме. Потерпеть не можешь?

— Мне-то что. У меня ремешок подтянут…

— Вот и язык подтяни, — посоветовал парень, оглядывая ведро, которое нес мужик в руке:

— Вижу как подтягиваешь… Дуранду с крахмального на толкучку везешь?

Тот оглянулся и теперь испуг появился в глазах. Помотал головой:

— Не-е-е… Какая там дуранда. Творожку да лучку родичам в город из деревни. Подкормить малость.

Он, кряхтя, спустился со ступеньки на землю, а под вагон юркнул с проворством ящерицы. Костя полез за ним, шаркая мешком о закопченные шпалы. На дощатой станционной платформе попутчик покосился на него и остановился:

— Это ты, — произнес, вытирая лоб рукавом прожженной в полах шинели. — Думал тот, черный что грач. Может из бандитов, может из Чека. И тех и тех бойся. Их ты, времечко.

Он оглядел Костю, добавил уже приглушенно:

— Из дезертиров что ли?

— Нее-е, — тоже нараспев ответил Костя, — на работу приехал.

— На работу? — недоверчиво и вместе с тем разочарованно переспросил мужик. — А я смотрю рожа круглая да румяная. Точно в лесу, в землянке откормился. Чего же тогда стороной пробираешься?

Он сплюнул и, осмотревшись, резво пошагал к видневшемуся неподалеку кладбищу. Точно не по душе ему была музыка, гул на перроне. Или боялся снова столкнуться с тем скуластым парнем?

Возле деревянного с огромными окнами вокзала шумела толпа. Развевались знамена, кричал что-то старик, забравшись на пустые ящики. То и дело он стукал в грудь кулаком, ветер трепал его жидкие седые волосы. Кто-то плясал, кто-то смеялся раскатисто. Проталкиваясь, Костя видел юные лица красноармейцев, заплаканных женщин, девчат с ласковыми глазами, степенных и важных стариков, наказывающих что-то строго красноармейцам, мальчишек, снующих и гомонящих, что воробьи над житом.

— По ва-а-а-гонам!..

Толпа от этой команды пришла в движение, хлынула волной по перрону. Грохали каблуки бойцов, заскакивающих в теплушки. Последние поцелуи, торопливые и жадные, может быть навечные, слезы, крестящие пальцы. Гукнул паровоз и тотчас же грянул опять духовой оркестр, у многих от этого грустного марша мгновенно заблистали глаза. Даже у Кости в горле запершило. Заскрипели запели колеса и теперь в едином порыве взметнулись в небо косынки, платки, картузы, ладони. Поплыли мимо косоворотки и картузы, пиджаки и залатанные брюки, заскорузлые гимнастерки, пузырчатые галифе, засаленные обмотки. Полетело из одного вагона с присвистом и топотом:

Пойду, выйду в рожь высокую,

Там до ночки погожу…

— Это не деревенское кулачье, — проговорил кто-то с гордостью за спиной у Кости. — Фабричные, прямо из казарм.

У старика, который сказал, вытянутое с синеватиной лицо, ощупывающие глаза. Так и говорили они: «А ты что же, парень, не едешь на фронт? Ты почему остался на перроне? Такой-то румяный?».

Вроде бы как и окружающие тоже стали подозрительно посматривать на Костю, на его мешок, в котором лежали яйца, преснухи, банка сметаны — все в подарок Александре Ивановне, к которой собирался идти.

«Рано еще мне. До осени оставили, осенью может и я поеду»…

Ответив так про себя старику, Костя пошел на площадь, где тоже было полно народа, повозок, походных кухонь, подвод с мешками, обмундированием. Готовился к отправке еще один эшелон. И здесь поцелуи, наказы, объятия и плач, то громкий, то тихий, всхлипывающий. На одной из подвод сидел красноармеец. Лениво водил пальцами по клавишам хрипящей гармони. Увидев удивленный взгляд Кости, пояснил:

— Пулей прошибло. Одной пулей гармонь, другой приятеля в живот. На фронт вроде как он едет со мной…

Он вздохнул, отложил гармонь за мешки. Костя же протолкался сквозь толпу, обошел торговку, зычно предлагающую котлеты из конины и остановился изумленный. Прошлой зимой он с матерью привозил дрова на Мытный двор. Вот здесь ехали на дровнях вдоль улицы. Тогда лежали черные от паровозной копоти сугробы, дымились трубы домов, деревья стояли в снежных платках. Катались ребята с горок, жители везли на санках ведра с водой.

Сейчас вдоль улиц лишь черные печи, голые стены, куски железной кровли, битый кирпич. Одну из печей на другой стороне площади разламывали какие-то странные люди. На одном бархатный пиджак, у другого на голове котелок, третий даже при галстуке. Толстяк с трясущимися щеками катил тачку с битым кирпичом на пустырь. Колесо тачки щелкало о щебень и камни и в такт глухо щелкала пряжка ремня о ствол винтовки охранявшего людей красноармейца. Красноармеец поворачивал лениво зачернелое лицо, поддергивал локтем приклад.

— Куда тебе, эй? — послышался женский голос.

Из-за спины вывернула девчонка лет четырнадцати-пятнадцати. Черные волосы прилипли на лбу, лицо как у пожилой женщины, одутловатое, смурое. Встала напротив, уставилась не мигая, как хотела еще что-то спросить или же собиралась просить подаяние.

— Знаю я, куда мне.

Осторожно подкинул мешок на плече и двинулся вдоль пустынной улицы. Ветер швырнул ему в лицо щепоть горячей красной пыли и от этого ожога, впервые с той минуты как покинул родной дом, тревога охватила его:

«Как-то жить будешь здесь, Костюха?».

2

Отец Кости погиб в мировую войну. По рассказам, дошедшим до Фандеково, будто бы в бою погнал он артиллерийского битюга в укрытие, поскольку ездовым служил. Только поскользнулся или подвернулся неловко — ударил его ошалевший от взрывов конь кованым копытом по виску. Будто бы и не охнул отец…

Если отца свела со света лошадь, то Николая, старшего брата Кости — волки. Случилось это уже в начале зимы семнадцатого года. Отступая из Риги от немца, остановились солдаты в имении графа Аракчеева. Подтопить печи понадобилось и поехал Николай с однополчанином в лес на порубки. А тут волки рядом взвыли, а может