Изгой. Пан Станислав - Максим Мацель

– Опять больше выяснить, – раздраженно произнес Репнин. – А ты, Анжей, чем три месяца занимался? Говорил, что всё выведал, а на деле только куча подозреваемых. И ни одного стоящего свидетеля.

– Холе́ра я́сна![38] Как пан советник полагает, что пользы от моей работы нет, то, с вашего дозволения, пускай меня Волгин в тюрьму отведет. Там я точно ни от кого таких обидных слов не услышу!

– Не серчай, Анжей! Это я сгоряча сказал. Времени у меня нет. Надо поскорее убийцу кучера найти и деньги. В Петербурге уже через две недели всё известно станет. А еще через месяц запрос придет с истребованием результатов. Думаю, сроку мне дадут до весны, от силы. А как не управлюсь, тогда точно из Петербурга заплечного пришлют. Убийцу, может, и не сыщут, а под пытками кто-нибудь себя и оговорит. Отчет генерал-прокурору напишут, что дело закрыто, и конец всему.

– До́бже[39].

– А с чего бы тебе, урядник, помогать мне? – Репнин ехидно улыбнулся и посмотрел на поляка.

– А кто сказал, цо я тебе, пан советник, помогать буду?

– Вот еще новости! Что же ты второй день мне ваньку валяешь? Протоколы свои нашел и подозреваемых назвал.

– Давай начистоту говорить, советник! Тебе никакого дела нет до того, кто посланника год назад убил. Он был подданным Речи. И приказ отыскать убийцу от гетмана пришел, а не от российской стороны.

Репнин сделал неопределенный жест рукой.

– Продолжай, – кивнул он поляку.

– Так и мне нет дела до твоего ограбления и убийства кучера. Минское воеводство скоро в Россию войдет. Да и золото то ехало для вашей армии. Для чего мне жилы рвать?

– Ну-ну.

– Я не могу в Варшаву возвратиться, не скончив своего дела. Вши́стко е́дно[40] гетман спросит с меня за посланника. Бумаги от него нашлись, и силы своей они пока не стратили. Дай мне от себя привилею[41], цо я могу в Минском воеводстве свое дознание продолжать. Тогда я тебе и с твоим делом помогу.

– Ну, примерно так я себе и представлял. Только почем мне знать, что ты завтра, Анжей, в Варшаву не сбежишь?

– Ма́тка Бо́ска! Я в Варшаве никому без убийцы не нужен. Но если ты, советник, сомневаешься, то я тебе слово шляхтича даю, цо без твоего на то дозволения не уеду.

– Слово шляхтича… – Репнин покривился. – Так себе зарука, Анжей. Другого бы к чертям послал, но тебе поверю, урядник.

Репнин был доволен, что не обманулся в Анжее. В Минске он столкнулся с неожиданной для себя языковой проблемой. На тех землях, что отошли к России после первого раздела Польши еще двадцать лет назад, делопроизводство велось на русском. Польская речь на них постепенно вытеснялась из обихода. А вот в Минске бумаги писались на польском. В обычной жизни говорили кто на польском, кто на русском, а большей частью на какой-то странной смеси обоих языков. И хотя большинство хорошо понимало по-русски, но многие, как выразился Волгин, из «панской зловредности» часто выпячивали глаза и отрицательно мотали головой, бубня свое «не розу́мем, пан».

Вот здесь ему Шот и сгодится. Да и от Станислава польза немалая может выйти. Тот, как успел выяснить за время их недолгого знакомства советник, помимо русского, польского и французского языков, в совершенстве владел еще немецким и латынью. А также легко мог изъясняться на турецком и татарском. Советника поразило, насколько начитанным и образованным оказался Станислав. Даром что из вояк, а прекрасно разбирался и в истории, и в философии, и в точных науках.

– Такой договор и обмыть не помешает, про́ше па́на, – с надеждой в голосе произнес Анжей. – Скажи, пан советник, казаку своему, чтобы водки принес. Полгода не пил, пока в тюрьме сидел. Стомился юж.

– Как бы ты не загулял, урядник.

– За то не беспокойся, Михайло Иванович. Дело найпе́рше!

– А со мной как? – прервал их беседу Стас.

– А с тобой, голубчик, посложнее будет, – задумался Репнин. – Ты у нас пока под подозрением. Солдаты-то тебя на месте убийства взяли.

– Да не убивал я никого! Вы что ж, Михайло Иванович, думаете я тут спокойно сидеть буду и наблюдать, как вы мою родню пытаете!

– Ишь, какой прыткий! Тебе еще отсюда для начала выйти надо. Ну выпущу я тебя, дальше что? Поваришься недельку-другую среди шляхты, глядишь, и крамольными идеями заразишься. А мне за тебя ответ держать. Это ты мне раньше был союзник, а сейчас не пойми кто. Вольная пташка. Ты двадцать лет дядьку не видел, а с братом и вовсе не знаком. А уже спасать их кинулся. А что, если они убийцы? Чью сторону примешь?

– Ну, какими идеями он заразится, одному Е́зусу известно, – пришел Стасу на выручку Анжей. – Половина шляхты и сейчас за Россию стоит. Устали они от разлада, что в Польше столько лет не скончится. Может, через какое-то время они и захотят по новой Крулевство Польское незалежным сделать. Только сейчас им надо в мире и спокойствии немного пожить.

– А ты, Станислав! – Репнин уставился на Стаса. – Ты слово шляхтича мне дашь, что не будешь противо нашей матушки императрицы действовать?

– С вами, Михайло Иванович, мне в прыти не тягаться. Двух дней не прошло, как вы меня к себе в подданные определили. Вот что я вам скажу, господин советник: ежели я решу здесь остаться и придется подданство российское принять, то и приму. Сомневаться не буду. Но только как проведаю я, что кто из шляхты дурное против империи Российской задумал, доносить не стану. И воевать более не стану. Ни за одну и ни за другую сторону. А в деле поиска убийцы вы, Михайло Иванович, можете на меня всецело положиться. Что надобно для этого сделать, всё исполню. Вот такое я вам мое шляхетское слово даю! Другого не будет!

– Ладно, парень! На первое время сойдет, – недовольно буркнул Репнин. В глубине души он надеялся на более лояльную позицию молодого шляхтича. – Спасибо за прямоту. На двух стульях усидеть хочешь, я тебя неволить не стану. И без меня охотников найдется. Смотри, как бы тебя на части не разорвали. Раз уж ты так со мной откровенен, то и я тебе кое-что скажу. Ежели ты, по дурости своей, в какое дело политическое встрянешь, то уж не обессудь – я тебя первый на дыбу вздерну. Паштет из твоих костей французский сделаю. Касаемо помощи убийцу сыскать, мы с Анжеем подумаем, как тебя лучше применить. Мыслю я отпустить тебя пока. Поедешь до дядьки своего.