Путь инквизитора. Том первый, том второй. - Борис Вячеславович Конофальский

— У моих людей почти не осталось зарядов, по одному или по два, — произнес майор. — Весь порох, что был, пожгли.

— Ну так пошли людей в обоз, а что осталось — расстреляй по сволочам. И будем ждать Пруффа, мне не нужны потери.

И вправду, зарядов у стрелков было мало. Люди Рохи постреляли по врагу немного и отошли. Вскоре появились кулеврины. Они были легче, и их поднять на гору проще. Но вот телеги с порохом и ядрами тащились за большими пушками, так что, встав на удобные позиции, кулеврины не сделали ни выстрела. А солнце уже закатывалось за гору. Волков злился из-за этой вечной медлительности артиллеристов, но знал, что ни криком, ни понуканиями телеги и большие пушки в гору не подтолкнешь. А лошади и так из сил выбивались. В общем, пока орудия были привезены, да пока место для них капитан Пруфф сыскал, пока зарядились, солнце почти и зашло. До темноты большие пушки успели выстрелить всего по два раза. Кулеврины постреляли чуть больше. Как стемнело, горцы стали спускаться с пригорка и уходить на перевал.

Приказа преследовать врага генерал не отдавал. Ни у людей его, ни у лошадей сил больше не было. Даже его конь, дорогой, сильный, выносливый, и тот еле переставлял ноги. Кавалер хотел есть, ведь он только завтракал сегодня, то было еще до рассвета, и к тому же его давно мучала жажда. Посему он велел отступать в лагерь, к обозу за мост, и готовить ужин. Сам же сказал своим людям взять факелы и поехал на то место, где недавно стояла баталия горцев. Там, у подножия горы, в ложбине, они нашли убитых. И Румениге, пересчитав их, сказал:

— Семнадцать человек. Побили их стрелки и артиллеристы.

— Будем считать, что за фон Каренбурга мы поквитались, — заметил генерал мрачно.

Молодые господа с ним согласились. Когда он спустился к обозу, сказал Гюнтеру, чтобы шатра тот не разбивал, сегодня он переночует в телеге, и чтобы с ужином не мучались, так как он поест солдатской еды. Денщик тут же подал ему хлеб с толченым салом и чесноком и пиво. Хлеб с салом был великолепен, хоть хлеб был не очень свеж, а пиво оказалось теплым и выдохшимся. Но Волкову сейчас и это было в радость. Пока не пришел Брюнхвальд и не сказал, что капитан-лейтенант Хайнквист умер от раны.

⠀⠀

С райслауферами дело было решено. Чертовы наемники свое получили: сегодня ночевали эти мерзавцы на дороге без обоза. Без еды. Рядом с телегами, забитыми ранеными. Теперь они не только духом пали, теперь они еще и телесно слабеть начнут. Так что тут они торчать не станут. Уберутся через перевал к себе в кантон. Можно было сразу утром повернуть и идти на восток к Висликофену. Генерал все время думал об Эберсте. Ему там было нелегко, в этом Волков не сомневался. Не дай бог к городу подойдет хоть какой-то отряд врага, даже маленький, город тотчас встанет на дыбы — и людям полковника Эберста не позавидуешь. Нужно было возвращаться.

Но это было исключено. Едва рассвело, когда к кавалеру пришли офицеры. И первым заговорил Брюнхвальд:

— Господин генерал, войску нужен отдых.

— Некогда нам отдыхать, полковник. До конца кампании едва месяц остался, дальше у солдат да и у офицеров будут заканчиваться контракты. Эберст сидит как в осаде. А вы говорите — отдых. Пороха у нас мало. Нам оказию придется в лагерь к реке за ним посылать, — отвечал Волков. — Нет времени отдыхать, совсем нет.

— Вчера я надорвал двух лошадей, таская пушки в гору, — поддержал полковника капитан Пруфф.

— Лошадей мы вчера захватили у врага целый обоз, берите сколько вам надо, капитан. Тем более что дорога теперь пойдет вниз, нам и надрываться не придется.

Но офицеры не уходили, теперь заговорил капитан ландскнехтов:

— Господин генерал, люди мои, как и все остальные в войске, вас весьма уважают, для них вы Длань Господня, сам сегодня слышал это ваше прозвище среди своих солдат, но все устали, тяжелейший марш, а затем тяжелый бой, весь день на страшной жаре до самой ночи. Дозвольте людям отдых, один день без доспехов, и не в строю, они хоть помоются в реке, попьют пива.

— На всех в этом захудалом городишке пива не хватит, — отвечал кавалер, — город грабить не дам, а то вас потом опять не собрать будет. — Он недолго помолчал. — Ладно, один день, господа, один день! Завтра до зари чтобы построены были в колонны.

Офицеры ушли, чтобы сообщить своим подчиненным радостную весть: генерал дает один день на мытье и отдых.

Позавтракав, кавалер пошел к раненым и поговорил с господином Фейлингом. Тому арбалетный болт пробил правую икру. Нога у молодого человека была завернута в тряпки. Он был бледен, но при виде генерала крепился, хорохорился, мол, он человек бывалый и мужественный и все ему нипочем.

— Коли не случится жара или еще чего всякого, так будет хорошо, — уклончиво говорил немолодой лекарь.

Лекари никогда не говорят наверняка, вечно вокруг да около да «может быть» и «может статься». Волков не поленился, велел размотать тряпки, взглянул на рану. Рана зашита, вокруг не очень красна.

— Буду молиться за вас, — пообещал он Фейлингу. — По опыту, а он у меня немалый, скажу, что пока все неплохо с вашей ногой. Крепитесь, друг мой.

Генерал ушел от раненых, не забыв поддержать их всех словом. Офицеры его занимались осмотром захваченного обоза, и Волков велел Гюнтеру сделать ванну, а пока позвал капитана Дорфуса и снова сел с ним за карту. Но никаких новых мыслей ни ему, ни капитану в голову не приходило. После того как он избавился от угрозы с запада, перед ним опять замаячил вопрос, который они с Дорфусом уже не раз обсуждали: Арвен или Мюлибах? Куда ему идти после?

Но вот что удивляло: к нему до сих пор не приходил никто из горожан. То ли беспечны, то ли глупы, то ли заносчивы.

Кавалер послал в город господ Румениге, Хенрика и десяток своих гвардейцев найти бургомистра или кто у них там старший будет. В это время Гюнтер нагрел принесенную из реки ледяную воду, и генерал принял ванну. Он сидел на солнышке в теплой воде, со стаканом вина в руке и тарелкой сыра, что стояла рядом, на маленьком столике, когда к нему приволокли старика с разбитым лицом.

— Это кто его? — спросил кавалер.

— Уж извините, генерал, то я не сдержался, — отвечал Хенрик. — Нестерпим был старый дурак,