Десятый самозванец - Евгений Шалашов

— Эка! — возмутился Алмаз Иванов. — Господа Бога вспомнил! А ты вспомни-ка лучше, сколько раз ты Господа-то нашего да веру нашу предавал! Забыл? Так я ведь и напомнить могу. В Царьграде ислам принимал? Принимал. В Риме сакрамент принял? Принял. А потом еще и лютеранство, и протестантизм были.

— Ислам принимал? — заинтересовался боярин. — Это как же?

— Вот, боярин, сейчас сам посмотришь, — пообещал дьяк и, отойдя к двери, крикнул тюремщика: — Зайди-ка сюда.

— Звал, господин дьяк? — вбежал в камеру сторож — мужик средних лет со связкой ключей и дубинкой. — Нешто случилось что?

— Приспусти-ка с вора штаны, — приказал дьяк.

Тюремщик слегка удивился, но спорить с начальным человеком не стал, а разом сдернул с Акундинова штаны, обнажив его мужское достоинство.

— Вот, погляди, Никита Иванович, на христопродавца-то этого, — предложил Иванов.

Романов подошел, посмотрел и сплюнул:

— Ну, ровно татарин!

— Обратно натяни, — велел Алмаз Иванович мужику и, обернувшись к боярину, сказал: — Вишь, обрезан. О том еще Телепнев из Стамбула докладывал, да не поверили.

— Насильно мне обрезание сделали, против воли моей, — изрек было Тимофей, но был остановлен.

— Ты ври, да не завирайся, — прервал его Алмаз. — Я, чай, не первый день на свете-то живу. И в Персии бывал, и в других землях. Да и в Посольском-то приказе не первый год. Против воли еще никому обрезание не делали да в ислам не принимали.

— Ну а как же тогда покойного государя, батюшку моего, в монахи-то против его воли постригли, а? — не унимался Тимофей.

— Тьфу ты! — разозлился Алмаз. — Я ему — про Фому, а он мне — про Ерему!

— Упрямец, — кивнул Романов, задумавшись о чем-то своем. Потом, отведя к дверям Иванова, сказал: — Ты вот что… Выйди-ка, дьяк, да погуляй маленько. Мне бы тут с вором-то поговорить нужно. Наедине.

Увидев, что дьяк колеблется, Никита Романов усмехнулся:

— Ты что, боишься, что я ему бежать помогу? Так уж не забудь, что я — тоже Романов. А разные лжешуйские, что на воле бегают, не с руки мне.

— Да ну, скажешь тоже, — обиженно проговорил Алмаз. — Только вот боярин, да в камере, да один…

— Ну так что ж он мне сделает-то? — еще шире улыбнулся Романов. — Ты же знаешь, что я и на войну хаживал, да и ворогов бить умею. А тут арестант бессильный. И вот еще что, — добавил боярин, подумав, — прикажи сюда водки принести. А то совсем он у тебя зачах.

— Предлагали уже, — фыркнул дьяк. — Только он же говорит, что пить будет только мед, да и то — из серебряной чашки.

— Ишь ты, — изумился Никита Иванович. — Из серебряной чашки… Эй, — крикнул он узнику. — А почему из серебряной-то?

— Лучше бы, боярин, из золотой, как царской особе положено, — отозвался Тимофей. — Ну, по бедности вашей да для узилища-то и серебряная сгодится…

— Во, видал, — покрутил головой Алмаз. — Особа царская, туды его…

— Ну так чего уж там, — сказал Романов, доставая кошель и рассматривая его содержимое. — Сколько тут у меня? Сколько копеек-то на серебряный ковшичек нужно? Э, ладно, — махнул рукой боярин, передавая кошель дьяку. — Пошли кого-нибудь, пусть купят. Ну, меду еще не забудь…

— Так уж лучше сам схожу, — недоуменно уставился дьяк, взяв деньги. — Поручишь кому, так половину денег украдут. Только не пойму я чего-то…

— Ну, опосля расскажу, — пообещал боярин и прибавил: — Ну, тогда уж еще водки мне прикупи да калач какой.

Алмаз Иванов, сын Иванов, дьяк Посольского приказа, ушел, пребывая в полном смятении чувств. Нет, то, что царский родич поможет бежать самозванцу, у него даже и в мыслях не было. Но все-таки о чем хотел говорить боярин с пытаным-ломаным арестантом, ему было непонятно.

Все же Алмаз Иванов, хотя и был из купцов (не простых, а из первых!), но дорогу к чину приказному сам пробил, умом своим. И не зря его уже начинали писать, как думного, с «вичем». Пока покупал ковшичек (полтину запросили!), да мед (еще гривенник), да водку (пять копеек), да сторговывался с пирожником, да рассовывал все купленное по карманам, вот тогда-то он и понял…

Боярин Никита Иванович побродил немного (а где тут побродишь?) и сел, посматривая на узника, который вольготненько лежал на соломе.

— Ты, Никита Иваныч, доброго допросчика изображаешь? — нахально поинтересовался Тимофей.

— Это как? — удивился Романов.

— Да так. В инквизиции католической по два допросчика. Вначале — злой, а потом — добрый. Узник злого-то пугается, а доброму все и расскажет. Тому только этого и надо. А после пытки начинаются.

— А! Молодцы католики, ловко придумали, — одобрил боярин. Потом, принюхавшись, спросил: — В бане-то когда был?

— Да я, боярин, по-маленькому и по-большому под себя хожу, — усмехнулся Тимофей. — А ты говоришь — баня.

— Хочешь, выпарят тебя, исподнее поменяют да порты простирнут? — спросил Романов.

— А еще — водки, да жратвы досыта, да девку голую, — в тон ему отозвался узник.

— Можно, — покладисто согласился боярин. — Только скажи. И девку, коли хочешь, и перину пуховую.

— А взамен-то что? — спросил Акундинов.

— Сам знаешь, — улыбнулся Романов. — Али подсказать?

— Стало быть, — криво улыбнулся Тимоха, — купить меня хочешь? Не мытьем, так катаньем… Должен я буду сказать, что не сын я великого государя всея Руси, а сын — стрельца вологодского, что лавку с сукном да холстами держал, а опосля у владыки Вологодского и Пермского жил. Верно, боярин?

— Верно, — кивнул Никита Иванович. — Правду всю и скажешь.

— А правду-то я уже всю сказал, — по-ангельски кротко улыбнулся Тимофей.

Пока Романов думал, что бы еще такое сказать, вернулся дьяк.

— Вот, боярин, то, что осталось, — сказал Иванов, возвращая кошель хозяину. Вытаскивая из-за пазухи покупки, забубнил: — За ковшичек платил…

— Да ну тебя к лешему, — отмахнулся Никита Иванович. — Знаю, что честно потратил, чего отчитываться-то вздумал? Ты расписки-то с торговцев не додумался взять? Вот смеху-то было бы…

— Дак, ну… — стушевался дьяк, выгребая расписки. — Деньги все-таки чужие… А куда ставить-то? — растерянно обозрел он камору.

— Да на пол прямо и ставь, — подсказал Тимофей и пошутил: — Пол не испачкаешь.

— Не, — покачал головой дьяк, не оценив шутки. — Негоже так. Счас, спроворю что-нибудь.

Скоро в камору внесли еще один табурет, на который Алмаз и выложил свои покупки.

— Мне-то выйти? — спросил Иванов и, не дожидаясь ответа, ушел.

— Вот, стало быть, тебе боярин древнего рода мед наливает. Как кравчий какой царский, — пошутил Никита Иванович, открывая принесенную дьяком скляницу и нацеживая в ковшичек хмельной медовухи.