Десятый самозванец - Евгений Шалашов

— А, ну ладно, — кивнул боярин и опять собрался уходить.

— Никита Иванович, — остановил его дьяк. — А зачем митрополиту знать, из русских Тимоха или из этих, из эрзя?

— Так ведь митрополит-то наш сам из мордвы будет, — пояснил Романов. — Вот и узнавал, не земляк ли он. Кундас — «рука» по-мордовски-то. Акундинов — «безрукий» по-ихнему. Хотя… — задумался боярин. — Может, это и по-эрзянски?

— Тогда погоди-ка, — вдруг вспомнил дьяк. — А Кузьма Минин, староста нижегородский, тот, что с князем Пожарским Москву спасал? У него же фамилия-то… Помню по записям — Минин-Сухоруков. А ведь еще одна была — Анкундинов… Почти — Акундинов. Так и писали — Минин-Сухоруков-Анкундинов. Может, он тоже мордвин или эрзя?

— Может, — равнодушно кивнул боярин. — А какая разница? Мордвин ли, эрзя ли… Мой предок, говорят, вообще из Прусской земли выехал. Ну и что? Если Минин и мордвин, а Русь спасал, стало быть — русский.

— Это точно, — согласился Алмаз Иванович, вспоминая, что вроде бы и у него какие-то татары в роду были.

* * *

Казнь была назначена на первый день Великого поста. Поначалу государь был против, но бояре вместе с митрополитом Никоном убедили его, что греха тут никакого нет. Это как на войне, где враги постов не блюдут и воюют тогда, когда сподручнее.

Конюхов долго исповедовался и причащался, потому и на казнь шел просветленный и даже помолодевший. Выпросив у караульного нож, он, сколь сумел, подрезал отросшие за год заключения седые лохмы и привел в порядок клочковатую бороду.

Акундинов, сразу же отказавшись от православного попа, требовал, чтобы к нему привели кого угодно — хоть пастора лютеранского, хоть муллу или, на худой конец, римского аббата. Ну, польского ксендза, если не найдут. Удалось отыскать только муллу. Однако добродушный имам с персидского подворья, услышав, к кому его позвали, идти наотрез отказался, сообщив, что вначале нужно бы Акундинову самому решить, к какому исповеданию он хотел бы принадлежать.

Старенький батюшка, пришедший на всякий случай проводить грешника в последний путь, только тяжко вздохнул, узнав, что православие Акундинов отринул давным-давно и каяться не собирается.

— Да как же так можно? — недоумевал батюшка. — Вера-то, она что, рубаха, чтобы менять-то по своему хотению?

— А Бог-то, говорят, Он один, — слабо хохотнул Акундинов. — И турки, и иудеи, и русские в одного Бога-то верят. Только молятся ему по-разному.

— По-разному, — не стал спорить с ним священник. — Только вера-то наша, православная, тыщу с лишним лет у нас на Руси живет. Дедами-прадедами она нам завещана.

— Ну и что? — скривился Тимофей. — А может, ислам-то бы приняли, так и зажили б лучше? Вот, батюшка, представь себе — завел ты себе гарем, тогда и по чужим бабам ходить не надо! Чем плохо?

— Тьфу ты, — плюнул священник. — Кто про что, а ты о бабах…

— Ну, не только о бабах… — обиделся Тимофей. — У мусульман-то все просто: живи, как пророк ихний повелел, да пять раз в день молись и в рай попадешь… А там, в раю-то ихнем, всем мужикам по тридцать пять лет, да гурий целая куча.

— Опять ты все на баб свел… — грустно улыбнулся батюшка. — Тебе что, кроме баб, ничего в жизни не надо? Ну а коли тебе так ислам приглянулся, то чего же ты его на латынскую-то ересь поменял?

— А у католиков-то, у них хорошо! Отпущение грехов купил — и в рай! Не то что у вас: жертвуешь, жертвуешь — а попадешь ты в рай или нет, неизвестно.

— Зато у протестантов все ясно-понятно, — в тон ему сказал батюшка. — Все у тебя хорошо — значит, Богом ты избран… Так?

— Так, — горячо поддакнул Тимофей. — Не то что у вас…

— Ну а коли ты в протестанты перешел, так сам и понять должен — избран ты или нет… В рай или в ад попадешь…

— Ты, святой отец, — панибратски сказал Тимофей, — сам должен знать, что все мы в аду будем гореть! Ну, — уточнил арестант, — почти все! Ну а я-то и подавно! Хошь — раскаивайся, хошь — не раскаивайся, а мне-то только туда и дорога. Так уж лучше я в ад бегом побегу, чем шагом. Чего уж медлить-то? Глядишь, чем раньше меня черти на сковородке жарить начнут, тем раньше и закончат! Так что иди, батя, иди… Сам не мучайся да и мне не мешай.

— Ну ладно, — вздохнул батюшка, вставая. — Помолиться за твою душу грешную — помолюсь. Боюсь вот только, успею ли? Вдруг да патриарх анафеме тебя прикажет предать? Да и дойдет ли тогда молитва-то моя до Господа Бога?

Священник ушел. Тимофей, радуясь, что его оставили в покое, решил пока поспать. Когда на казнь поведут — разбудят…

От подвала, где держали узников, и до Лобного места путь недолгий. Но после дыбы Тимофей идти сам не мог, поэтому его пришлось везти в санях. Рядом, как собачка, плелся Конюхов.

— От ведь, сердечный, уж и сам-то идти не может, — пожалела Тимоху какая-то купчиха. — Как же можно-то, живого-то человека?

— Мало ему, злыдню, — отозвался из толпы коротконогий мужик в добротной шубе. — Он себя царем называл да поляков на нас науськать хотел.

— Чо врешь-то?! — окрысился на коротышку толстый горожанин в затрапезном стрелецком кафтане. — Не ляхов он хотел навести, а турок с татарами!

— Слышь, мужики, а может, и вправду — царь? — вполголоса поинтересовался молодой мужик. — Был бы простой мужик, так ведь не пытали бы так, а сразу — повесили…

— Да какой он царь! — засмеялся стрелец. — Это ж Тимоха Акундинов, подьячий беглый. Проворовался, гаденыш, да и убег.

— А чо проворовался-то? — заинтересовалась купчиха.

— Да говорят, — охотно сказал толстяк, — из царской конюшни лучшего жеребца увел да цыганам и продал. А деньги он вместе с Косткой пропил. Во-он он, Костка-то, рядом с санями плетется! Мы с ним как-то в кабаке пили. Так он, сволочь такая, денгу у меня занял, да так и не отдал, — пожаловался толстяк.

— Сходи да попроси! — весело заржали в толпе, на что стрелец обиженно плюнул, заявив: — Вот больше никому ни денги, ни полушки в долг не дам!

— Да уж ладно, — примирительно сказал монах, бывший в толпе. — Прости ты его! На смерть, чай, человек идет! Христос-от врагов даже прощать велел…

Какой-то мальчишка попытался слепить снежный комок, но снег был сухой. Потом, подхватив с земли конское яблоко, бросил его в Тимоху. Легкий кругляш не долетел, а постреленок был немедленно ухвачен за ухо кем-то из мужиков и с приговором: «Ты что, гаденыш, не видишь — люди на казнь идут!» был отведен к родителям. Отец мальчишки, закрасневшись то ли от холода, то ли от стыда, дал ребенку такого леща, что тот сел на снег и заревел. Мать, бывшая рядом, вместо того чтобы утешить сыночка, сказала: «Поскули мне еще, поскули! Домой-то придем, так я тебе еще задам!»

Продравшись сквозь толпу москвичей, которые восприняли казнь как нежданное развлечение, сани подъехали к эшафоту, где уже стоял боярин Романов, назначенный командовать казнью, и незнакомый палач. Тот, что пытал друзей-приятелей, приболел, а поручить такое важное дело подручному побоялись — вдруг чо-нить да напортачит! Ну, так Россия-матушка — страна большая, и палач-то всегда найдется…