Севастополист - Георгий Панкратов

– Но как же бунты? – удивился я.

– Здесь такая история. – Мой собеседник любил с важным видом разглаживать бороду и говорить: «Здесь такая история», отчего я едва удерживался от смеха. – На нашем уровне случилось непредвиденное: мы зашли на их территорию. Решили загнать их в Осколок глубже. За несколько последних поколений здесь открылись новые залы, которые расположены уже над территорией Осколка нижнего уровня. Су не любит об этом вспоминать. – Он любил называть лысого Су, правда, почему-то только в его отсутствие. – Но если бы мы не продвинулись в Осколок, всей этой локальной войны на окраине уровня не было бы. Впрочем, в одном он прав – она мало кого заботит.

Я вспомнил реакцию отпросов на известия о бунте и вынужденно согласился.

Так кто же они были, братья Саки?

Странно задавать людям такой вопрос – на каком бы уровне они ни жили, чем бы ни занимались. Да эти бы и не ответили. Судак и Джа были другими, совсем не похожими ни на кого, и в чем-то были симпатичны мне – но стоило признать, оба они были плоть от плоти своего уровня. Они не пытались – да и не смогли бы – убедить меня остаться, но в бесконечных тягучих беседах с ними, в посиделках среди ветхих книг и огромных шкафов я действительно забывал, что мне нужно куда-то идти, что-то делать. Что я избранный и пришел с миссией. Что не узнал о Башне и капли того, что хотел, и что давно не видел Фе и даже не знаю, как она. Нет, я не решал здесь остаться, не полюбил этот уровень и даже не понял его, но просто забывал здесь обо всем другом. А это так порою полезно – просто забывать.

В другой раз, будто бы между делом, поедая жирные сочные шарики, они признались мне:

– Ты удивишься, но мы с ним из Севастополя. Кажется, мы здесь вечны, что было много-много поколений таких, как мы… – Джа снова погладил бороду. – Но здесь такая история: мы просто обосновались. Избранные могут и не подозревать о том, что мы жили в городе, что прошли Потребление. Мы не слишком-то стремимся, чтобы это знали. Теперь мы здешние жители. – Он улыбался, довольный собственным признанием.

– Поздешнее многих. – Судак кивнул головой для важности. – И мы не хотим уходить с Притязания.

Я вздрогнул, услышав знакомое слово. Массандра, кажется, была права – каждый называл этот уровень как хотел, и в этом он серьезно отличался от первого – там вообще никого не заботило, как называется то место, где они находятся, даже само слово Потребление я услышал впервые здесь.

– Здесь все знают, чего не хотят, – сказал я. – А вы знаете, чего хотите?

– Хороший вопрос. – И Джа снова принялся разглаживать бороду. – Но, знаешь, такая история… Ты преувеличиваешь масштаб незнания. По-моему, все знают, чего хотят – и непрерывно делают это. Все бегут. По вертикали – на уровень выше, по горизонтали – в пределах своего, да даже в рамках маленького зала многие бегут.

– В пределах собственного тела, – добавил Судак и, встретив мое непонимание, пояснил: – Бегут от себя самих.

– Никто не хочет остановиться, присесть, предаться обсуждению, обдумыванию, – добавил Джа. – В Севастополе есть небосмотры, но в них каждый сам по себе. Люди вместе только в делах, трудах. Но не в мыслях. На Потреблении нет даже этого. Здесь, на втором, людей меньше, зато больше пространства. Здесь подходящая среда для нашей жизни. Мы остались, чтобы подумать. Поверь мне, жизнь стоит того, чтобы о ней мыслить, обдумывать. Тогда она проживается. Что от людей останется? Только былое.

– Вон, посмотри. – Судак показал в сторону старой кровати, завешенной шторками. Там он обычно спал. – Видишь?

Я пригляделся и заметил большие стеклянные бутыли, похожие на те, в которых моя мама мариновала овощи. Они бывали на пол-литра, на литр и на три. Те, что лежали под кроватью, были максимального объема. Их покрывал толстый слой пыли, но даже через него были видны глубокие трещины на стекле.

– Банки? – недоумевающе спросил я.

– Смотри внимательнее. – Лысый встал и направился к кровати. Он вообще казался более подвижным из братьев. Когда он достал бутыль, я сперва не поверил глазам.

– Видишь? А ты говорил…

На горлышке банки не оказалось крышки. По большому счету, будет правильнее сказать так: у банки не оказалось горлышка. Она переходила в длинный ребристый цилиндр черного цвета, который сужался, а на конце цилиндра я увидел серебристую блямбу. Все это подозрительно напоминало… Точно! Да это же цоколь от лампы!

– Но вы не сдали лампы? – удивился я. – Выходит, вы так и не сделали выбор?

Судак покрутил в руке лампу, пару раз дунул на нее и вернул на место.

– Это все предрассудки, – сказал он с достоинством. – На самом деле выбор – в голове.

– Он хочет сказать, что предрассудки у всех свои, – добавил бородатый. – Для кого-то сдача лампы – ритуал, для кого-то закрепление выбора. В Башне не должно быть слишком много неопределившихся, это ее расшатывает. Ритуал сдачи лампы закрепляет выбор, и с тех пор он уже не подлежит пересмотру. Но нашему с ним выбору такое не грозит.

– Это точно, – кивнул его сожитель. – Зачем сдавать лампу? Ведь это прекрасная память, да и чудный элемент декора.

– Но они пылятся под кроватью, – возразил я.

– Декор – он тоже в голове, – многозначительно сказал Джа.

– Похоже, что у вас все в голове! – заметил я.

– Ну наконец-то! – воскликнул Судак. – Кажется, ты начинаешь понимать нас. Все в голове! Вот потому-то мы и здесь.

– Но я не понимаю другого. Каждому, кто попадает в Башню, выдаются лампы. Объясняют правила. Наделяют миссией. Неужели это никому не нужно? Неужели вы не стремитесь к истине? Неужели это не самое важное, не самое, наконец, интересное, что здесь может быть? Неужели это можно так вот просто игнорировать?

Когда я это спрашивал, едва не испугался собственного голоса. Может, не стоило быть таким эмоциональным? Но не успел я подумать над этим, как получил ответ – легкий и расслабленный.

– Выходит, можно, раз мы это делаем, – ответили парни. – Можно просто остаться здесь.

Ну конечно, разве стоило у них, сделавших свой выбор задолго до моего появления здесь, спрашивать такое! Я решил задать другой вопрос.

– Как вы сами попали сюда? Вы ведь избранные? Конечно, иначе вас здесь