Горящий берег - Уилбур Смит

Женщины присели с ним рядом, а он просунул конец «удочки» с крючком в отверстие норы и, словно по дымоходу, стал аккуратно спускать, осторожно огибая подземные препятствия и повороты, пока почти вся удочка не исчезла под землей.

Неожиданно стержень сильно задрожал в его руках, и О’ва сразу стал вытягивать его, как рыбак, почувствовавший: клюет.

— Он лягает удочку, пытается ударить ее задними лапами, — хмыкнул О’ва, проталкивая свое орудие еще глубже и заставляя долгонога лягаться пуще прежнего.

На этот раз стержень словно ожил в руках старика, он дергался и вырывался.

— Зацепил! — О’ва изо всех сил навалился на конец стержня, как можно глубже загоняя острый крючок в плоть животного.

— Копай, Х’ани! Копай, Нэм Дитя!

Женщины начали палками разрыхлять землю, быстро углубляясь. Чем ближе они подбирались к концу длинного багра, тем громче звучали приглушенные крики пойманного на крюк долгонога. Наконец старик, запыхавшись, вытащил из-под земли покрытое мехом существо. Длинноногий заяц был размером с крупную кошку и в диком возбуждении подпрыгивал на конце гибкой удочки, отталкиваясь сильными задними лапами. Х’ани с размаху огрела животное палкой по голове.

К ночи они поймали еще двух долгоногов и, поблагодарив их, наелись сладкого поджаренного мяса — им не скоро придется попробовать его еще.

Утром они начали последний переход. Резкий горячий ветер дул им в лицо.

* * *

Хотя теперь охота стала для О’ва табу, на поверхности Калахари и под ней процветало удивительное изобилие растительной жизни. Попадались цветы и зеленые листья, из которых можно было сделать салат, а также корешки, клубни, фрукты и богатые белком орехи. Водоемы были полны влагой. Все это превращало переход в приятную и радостную прогулку. Правда, путников донимал ветер, беспрестанно дувший навстречу, горячий и колючий из-за поднятого в воздух песка, отчего приходилось наклоняться вперед и прятать лицо под кожаным капюшоном.

Смешанные стада красавиц-зебр и неуклюжих голубых антилоп-гну с растрепанными гривами и худыми ногами бродили по широким котловинам и некогда поросшим травой полянам, которые ветер превратил в знойные пустоши. Он сдувал с поверхности котловин мельчайшую пыль, столбами поднимая ее в небо. В воздухе словно повисал туман, отчего солнце превращалось в тусклый оранжевый шар, а горизонт надвигался сразу со всех сторон.

Пыль забивалась в ноздри и скрипела на зубах, скапливалась в уголках глаз и высушила кожу до такой степени, что Х’ани и Сантэн пришлось жарить и толочь ядрышки из косточек дикой сливы, дабы извлечь каплю масла и смазать себе кожу и ступни.

Тем не менее с каждым минувшим днем оба старика становились как будто сильнее, бодрее и активнее. Казалось, изматывающий ветер угнетает их все меньше. В походке появилась даже некая резвость, и они оживленно болтали на бегу, пока Сантэн тащилась далеко позади, почти так, как в первое время после их встречи.

На пятый вечер после того, как они пересекли гряду, Сантэн с трудом доплелась до лагеря, который бушмены уже разбили на краю очередной котловины. Сантэн легла на голую землю: было жарко, и она слишком устала, чтобы нарвать травы для постели.

Когда Х’ани принесла еду, Сантэн капризно ее оттолкнула.

— Не хочу есть. Ничего не хочу. Ненавижу эту землю! Ненавижу жару и пыль!

— Скоро, очень скоро мы доберемся до Места Всей Жизни, и там родится твой ребенок.

Но Сантэн откатилась от нее.

— Оставь меня, просто оставь меня в покое.

Проснулась она под возгласы стариков, чувствуя себя толстой, грязной и не отдохнувшей, хотя проспала допоздна и солнце на дальней стороне котловины уже коснулось вершин деревьев. Сантэн сразу поняла, что ночью ветер улегся и почти вся пыль осела на землю. Ее остатки не могли скрыть калейдоскоп ярких красок, преобразивших все вокруг.

— Нэм Дитя, ты видишь! — крикнула ей Х’ани и в волнении зацвиркала, как сверчок на Рождество.

Сантэн медленно выпрямилась и увидела картину, которую накануне вечером скрывали облака пыли.

По другую сторону котловины среди пустыни внезапно, точно спина кита в океане, круто вздымалась к небу высоченная гора с ровной, словно обточенной по бокам, симметричной вершиной. Поблескивая в свете зари всеми оттенками красного и золотистого, она странным образом походила на обезглавленное чудовище. Некоторые участки горной вершины были лысыми, сплошь гладкий красный камень и утесы, в других местах склоны густо заросли лесом; деревья там были гораздо выше и крепче, чем те, что росли на равнине. Вся гора была залита неясным красноватым светом и окутана тем волшебным покоем, что нисходит на африканскую пустыню в недолгие часы рассвета.

Глядя на эту гору, Сантэн почувствовала, как все ее печали, все загадки отступают на второй план.

— Место Всей Жизни! — От волнения Х’ани говорила шепотом. — Мы шли так долго ради того, чтобы в последний раз увидеть это место.

О’ва молчал, но в знак согласия кивнул.

— Здесь мы, наконец, заключим мир со всеми духами нашего народа.

Сантэн ощутила то же глубокое, набожное благоговение, которое почувствовала, когда, держась за руку отца, впервые вошла в собор в Аррасе и увидела витражи в глубоких нишах его центральной части. Она поняла, что стоит на границе святилища, медленно опустилась на колени и ухватилась за выпирающий живот.

Гора оказалась не так близко, как мнилось в красном сиянии рассвета. Они шли к ней, а она не приближалась и словно отступала все дальше. Освещение изменилось, и изменился облик горы. Она стала далекой и суровой, каменные утесы блестели на солнце, как крокодилья чешуя.

Идя во главе цепочки, О’ва пел:

Видите, духи народа сан,

Мы пришли в ваше тайное место

С чистыми руками, не запятнанными кровью.

Смотрите, духи Канна и Богомол,

Мы пришли к вам с сердцами, полными радости,

И поем вам на потеху.

Гора снова изменилась, затрепетала, задрожала в нарастающем зное. Она больше не была массивным камнем, она рябила, как вода, и колебалась, как дым.

О крылатая гора, летящая по небу,

Мы возносим тебе хвалу.

О Слоновья гора, которая больше

Любого животного земли и неба,

Приветствуем тебя, —

пел О’ва. Солнце миновало зенит, воздух стал более прохладным, Гора Всей Жизни снова опустилась на землю и теперь вздымалась высоко над ними.

Они достигли склонов, покрытых осыпями, свободными камнями и осколками, и остановились, глядя на вершину. Скалы пестрели пронзительно-желтыми и ядовито-зелеными пятнами мхов и лишайников, крошечные горные барсучки-даманы измазали камни своими испражнениями, что выглядело словно слезы, стекающие по щекам слона.

На уступе в трехстах футах над ними стояла маленькая антилопа. Вдруг она испугалась и с блеянием, похожим на звук игрушечного детского свистка, метнулась вверх по утесу, с изяществом и проворством перескакивая с одного не видного снизу карниза на другой, и, наконец, исчезла за поворотом.