Найденыш с погибшей «Цинтии» - Жюль Верн

— Вы, как всегда, правы,— с серьезной миной заявлял первый в ответ на самые резкие упреки.

— Дорогой Швариенкрона, вы же прекрасно понимаете, что зря тратите порох, читая мне нотации,— смеясь, возражал второй.— Всю свою жизнь я допускаю грубейшие ошибки в висте и, что самое ужасное, никогда в этом не раскаиваюсь.

Ну что поделаешь с такими закоренелыми грешниками! И доктор вынужден был воздерживаться от своих критических замечаний, хотя его выдержки хватало не более чем на четверть часа. В этом отношении он был неисправим!

Так случилось, что именно в тот вечер доктор Швариенкрона проигрался в пух и прах. Его дурное настроение проявлялось в самых обидных замечаниях по адресу профессора, адвоката и даже «болвана» — подставного игрока, когда у того не оказывалось козырей, которые доктор считал себя вправе позаимствовать. Но профессор невозмутимо выставлял свои фишки, а адвокат в ответ на самые ядовитые упреки отделывался только шуточками.

— Почему я должен изменить свой метод, выигрывая при плохой игре, в то время как вы, такой искусный игрок, проиграли?

Так продолжалось до десяти часов, пока Кайса не начала разливать чай из блестящего медного самовара. Любезно подав чашки игрокам, она молча удалилась. А потом явилась фру Грета и проводила Эрика в предназначенную для него маленькую, чистенькую, белую комнату на втором этаже.

Трое друзей остались одни.

— Так вы скажете нам наконец, как вы нашли юного рыбака из Нороэ, читающего Гиббона в оригинале? — спросил Бредежор, насыпая сахар во вторую чашку чаю.— Или это тайна, которая не подлежит огласке, и тогда мой вопрос неуместен?

— Никаких секретов: я охотно расскажу вам историю Эрика, если вы только способны держать ее покуда про себя,— ответил доктор, в тоне которого все еще сквозило раздражение.

— Вот видите, я так и знал, что здесь все не так просто! — воскликнул адвокат, удобно раскинувшись в кресле.— Мы вас слушаем, дорогой друг, и можете не сомневаться, не злоупотребим вашим доверием. Признаться, этот малыш меня интересует как любопытный казус.

— Да, действительно любопытный казус,— продолжал доктор, польщенный заинтересованностью друга,— и даже осмелюсь сказать, что, кажется, нашел ключ к этой загадке. Сейчас я вам изложу все данные, а вы мне потом скажете, совпадет ли ваше мнение с моим.

Доктор прислонился спиной к большой изразцовой печи и, немного подумав, начал рассказ: о спасательном круге с надписью «Цинтия», об одежде малютки, которую ему показала матушка Катрина, о монограммах[24], вышитых на вещах Эрика, о золотом колечке для зубов с латинским изречением и, наконец, о необычной внешности мальчика, так резко выделявшей его среди других детей в Нороэ.

— Теперь вы знаете об этой загадочной истории столько же, сколько и я. Но должен еще заметить, что уровень развития ребенка в немалой степени объясняется влиянием Маляриуса, а не только замечательными природными способностями мальчика. Конечно, и последнее обстоятельство нельзя недооценивать, но оно не может помочь в разрешении стоящей передо мной задачи: выяснить, откуда этот ребенок и где нужно вести розыски, чтобы обнаружить его семью. Мы располагаем сейчас только немногими данными, которыми следует руководствоваться в решении вопроса, а именно: физические признаки, говорящие о принадлежности ребенка к определенной расе, и название «Цинтия» на спасательном круге.

По первому пункту,— продолжал доктор,— сомнений быть не может. Ребенок принадлежит к кельтской расе[25]. Это чувствуется во всем его облике. Перейдем к следующему вопросу. «Цинтия» — несомненно, название судна, о чем свидетельствует надпись на спасательном круге. Его мог носить как немецкий корабль, так и английский. Но, поскольку буквы были не готические[26], приходим к заключению, что «Цинтия» — имя английского корабля. Ибо только английское судно, отправляющееся в сторону Инвернесса или Оркнейских островов, могло потерпеть крушение в местах, близких к Нороэ. Учтите также, что младенец — жертва кораблекрушения — вряд ли выжил бы, путешествуя в люльке по морю длительное время. Итак, мои друзья, каково же будет ваше мнение теперь, когда вам известны все факты?

Ни профессор, ни адвокат не знали, что ответить.

— Значит, господа не в состоянии сделать никакого вывода? — продолжал доктор, в тоне которого чувствовалось скрытое торжество.— Быть может, они даже усматривают некоторое противоречие между двумя обстоятельствами? Ребенок — кельтской расы, а судно — англосаксонского происхождения? Но противоречие окажется мнимым, если вы вспомните о такой важной стороне дела, как проживание народа кельтского происхождения на соседнем с Великобританией острове — в Ирландии. Вывод мне кажется неопровержимым: спасенный ребенок — ирландец. Вы согласны со мной, Гохштедт?

Если и существовало что-нибудь на свете, чего больше всего не выносил достойный профессор, так это высказывать определенное суждение по тому или иному вопросу. И надо признаться, вывод доктора, предложенный на его беспристрастное рассмотрение, был по меньшей мере скороспелым. Поэтому, ограничившись ничего не выражающим кивком головы, Гохштедт только ответил:

— Несомненно, ирландцы принадлежат к кельтской ветви арийской расы.

Такого рода изречения, разумеется, не могут претендовать на особую оригинальность. Но доктору Швариенкроне ничего иного и не требовалось. Он услышал в словах профессора полное подтверждение своей теории.

— Итак, вы сами с этим согласились! — возбужденно воскликнул он.— Поскольку ирландцы относятся к кельтскому племени, поскольку ребенок обладает всеми характерными признаками этого народа, а «Цинтия» была английским судном, мне кажется, что у нас в руках имеются необходимые нити, которые помогут отыскать семью бедного мальчугана. Значит, искать нужно именно в Великобритании. Нескольких объявлений в «Таймсе» будет достаточно, чтобы навести нас на след!

Доктор уже собрался было подробно изложить намеченный им план действий, когда обратил внимание на упорное молчание адвоката и слегка насмешливый вид, с которым тот следил за его заключениями.

— Если вы со мной не согласны, Бредежор, так скажите прямо, вам известно, что я не боюсь споров,— произнес он, прервав свои рассуждения.

— Я же ничего не сказал,— ответил адвокат.— Гохштедт свидетель, я ничего не сказал…