Пророчество орла - Саймон Скэрроу

— Центурион Макрон.

— Макрон… Прекрасно, все записано, давай свою ставку.

Макрон вручил ему пять серебряных монет из своего кошелька, а служитель опустил их в щель короба одного из своих охранников. Монетки глухо звякнули, упав на уже лежавшие внутри. Служитель кивнул человеку, несшему короб:

— Ставка номер сто сорок три.

Бывший гладиатор приподнял висевший на боку тяжелый металлический обод, нашел колышек с нужным номером и, высвободив из ячейки, вручил Макрону. Служитель ехидно улыбнулся.

— Приятно было иметь с тобой дело, хотя сомневаюсь, что мы увидимся снова. А сейчас, если ты меня извинишь…

Макрон сунул колышек к себе в кошель и вернулся к Катону.

— Сколько ты поставил на Непота? — поинтересовался тот.

— Достаточно, — беззаботно ответил Макрон и поверх голов зрителей указал на императорскую ложу. — Смотри, слуги Клавдия уже там. Должно быть, скоро сам будет.

— Так все-таки сколько? — стоял на своем Катон.

— Ну, пять денариев… Что-то вроде того.

— Пять? Макрон, это же почти все, что у нас есть.

— Это все, что у нас есть. — Макрон виновато пожал плечами. — Ну да, мы рискуем. Но ставки десять к одному.

— Вот как? А почему ты считаешь, что это хорошо? Как я понимаю, шансов на проигрыш у нас девять из десяти.

— Послушай, — понизил голос Макрон, — тот малый сказал, что дело верное. Мы с тобой получим пятьдесят полновесных серебряных монет.

— Спасибо, считать я умею. Пятьдесят монет. Это если Непот выиграет.

— Он выиграет, ты уж мне поверь. У меня на такие вещи чутье.

Катон покачал головой и отвернулся: взгляд его снова переместился к императорской ложе.

Слуги деловито расставляли на стоявшем рядом с императорским креслом столе закуски и вино. Даже с расстояния в полсотни шагов Катон рассмотрел аккуратно разложенные на большом плоском блюде куски дичи, глазированные чем-то, похожим на мед. От этого зрелища рот его наполнился слюной, а в животе заурчало.

В это время в ложу, проходя через отдельный вход, начали заходить и рассаживаться приближенные императора. Горстка избранных сенаторов устроились на табуретах с подушками, расставленных по обе стороны от тронного помоста. Вошедшие следом вольноотпущенники и писцы остались стоять в задней части ложи. И наконец, все увидели пучки седых волос и золотой венец, покрывавший голову Клавдия. Толпа разразилась восторженным ревом, отдававшимся от стен Большого цирка.

«Громче, чем шум битвы, — подумал Катон. — Гораздо громче».

Некоторое время император стоял неподвижно, греясь в лучах почитания. Лишь голова его слегка подергивалась: это происходило непроизвольно и не поддавалось никакому контролю. Наконец Клавдий медленно поднял руку, приветствуя собравшихся, которые откликнулись на этот жест еще более оглушительным ревом. Затем рука императора упала, он взошел на помост и неуклюже опустился на сиденье. Когда рядом с ним появилась его жена, Мессалина, ликование сделалось и вовсе безумным.

Макрон склонился к Катону и прокричал ему в ухо:

— Судя по тому, что я слышал, здесь найдется немало тех, кто знает ее чуть ли не так же хорошо, как и ее муж.

Он усмехнулся, тогда как Катон встревоженно огляделся, опасаясь, не подслушал ли кто это высказывание. Он прекрасно знал, что в любой толпе найдется немало желающих донести, за скромное вознаграждение, о крамольных речах дворцовым агентам. После такого доноса в дверь невоздержанного на язык человека стучались преторианцы. Его уводили, и больше его никто не видел и ничего о нем не слышал. К счастью, неосторожные слова Макрона потонули в реве толпы, так что Катон вздохнул с облегчением.

И тут в ложу вошел еще один человек: худой, темноволосый, в простой белой тоге. Клавдий улыбнулся вошедшему и указал ему на место рядом с помостом. Катон почувствовал у своего уха сложенную чашечкой ладонь Макрона: тот указал на новоприбывшего и спросил:

— Узнаешь, кто пожаловал?

Катон кивнул.

— Наш приятель, секретарь императора.

— Как думаешь, Нарцисс знает, что мы в Риме?

— Если еще и нет, то скоро узнает!

— Нам это ничего хорошего не сулит. Это ведь он, ублюдок, подбил командующего на то, чтобы подвергнуть нашу когорту децимации.

— Да уж, помню. Весть о том, что я жив, его не обрадует.

Глядя поверх голов зрителей на Нарцисса, Катон ощутил накатившую волну страха. Мало что могло укрыться от человека, контролировавшего тайные службы Империи и располагавшего, в силу доверия к нему Клавдия, почти неограниченными возможностями. И уж конечно, узнай Нарцисс, что Катон в городе, он уж постарается — чем скорее, тем лучше — обрубить все концы, удушив его в каком-нибудь темном, забытом каземате Мамертинской тюрьмы. Правда, при всех возможностях Нарцисса оставалась некая вероятность того, что его всевидящее око пока еще не обнаружило их с Макроном.

И в этот самый момент Нарцисс вдруг повернулся на своем сиденье и, прежде чем Катон успел среагировать, устремил взгляд поверх толпы именно туда, где сидели центурионы. Внутри у Катона похолодело: с задержкой всего на долю мгновения он распластался на скамье, уйдя с линии взгляда.

— Дерьмо… — твердил в отчаянии Катон. — Дерьмо… дерьмо… дерьмо!

Ничего не понимающий, но встревоженный странным поведением друга, Макрон присел на корточки рядом с ним.

— Что с тобой?

— Он нас засек! Нарцисс меня видел.

— Ну не хрена же себе! Но как это возможно? Мы всего лишь пара физиономий среди тысяч людей. Он не мог…

— А я тебе говорю, он видел меня! — вскричал Катон, чуть ли не ощущая грубую хватку преторианцев, которых Нарцисс, конечно же, пошлет его схватить. — Все может закончиться в любой момент.

Макрон медленно поднялся, бросил взгляд на императорскую ложу и тут же снова присел рядом с другом.

— Послушай, он даже не смотрит в эту сторону. Сидит, беседует с императором, ничего больше. Не мог он тебя узнать. Успокойся!

Ликующие крики быстро смолкли: жрецы приготовились совершить жертвоприношение в честь открытия состязаний. Двое жреческих помощников вытащили из клетки упиравшегося белого козла, подняли, схватив за ноги, по ступеням к алтарю и бросили на поблескивающую мраморную поверхность. Над площадкой разнесся едва достигавший зрительских рядов высокий голос жреца, возносившего хвалу Юпитеру, наилучшему и величайшему императору Клавдию, его домочадцам, Сенату и народу Рима, а также колесничим. Затем он воздел над блеющим животным кривой кинжал, выдержал паузу, дав солнцу блеснуть на клинке, и нанес удар. Отдаленное блеяние резко оборвалось. Жрец склонился над еще дергавшимся жертвенным животным, вскрыл ему брюшную полость и извлек печень, отливавшую пурпуром и испускавшую в холодном воздухе пар. Он внимательно рассмотрел извлеченный орган, потом подозвал коллегу, который подверг ее столь же пристальному осмотру. Жрецы посовещались, после чего первый из них воздел печень над головой в знак того, что Юпитер принял жертву, а стало быть, можно начинать состязания. По стадиону, замершему до этого в напряженном ожидании, прокатился облегченный вздох. Макрон хлопнул себя ладонями по коленям, ухмыляясь, как мальчишка.