Красный оазис - Рене де Пон-Жест

— В последний раз предлагаю вам сознаться, — важно сказал Минг.

И на его толстом добродушном лице мелькнула искра жестокости.

— Мне не в чем признаваться. Да пощадит меня милосердный Будда, — твердо ответил ученый.

Не успел он сказать эти слова, как лицо его мертвенно побледнело, приняв синеватый трупный оттенок, а из стиснутых зубов вырвался долгий страдальческий стон.

Это палач сделал первый оборот винта. Железный обруч сжал виски несчастного, причиняя ему невыносимую боль.

Публика заревела от восторга, а европейцы с отвращением отвернулись; забыв о собственных страданиях, Лиу-Сиу сорвалась с места. Она хотела что-то сказать, но рыдания сжали ей горло.

— Сознаетесь ли вы в своем преступлении? — повторил мандарин задрожавшим от ярости голосом.

И-Тэ жестом ответил, что ему не в чем признаваться. Палач снова повернул винт — и внезапно лицо мученика страшно изменилось. Щеки его вдруг запали, точно он внезапно похудел; глаза выкатились из орбит и глянули диким безумием, а из-под страшно оскаленных мукой зубов и из раздувшихся ноздрей хлынула темная кровь.

— Пощадите, — простонала Лиу-Сиу, рыдая. — Пощадите, благородные судьи! Я сознаюсь.

Минг сделал знак — и железное кольцо, раскалывающее череп И-Тэ, разжалось. Окровавленный, искалеченный астроном упал в глубоком обмороке на носилки.

— Да. Да. Я сознаюсь, — продолжала, лихорадочно торопясь, Лиу-Сиу, боясь возобновления пытки и не отводя глаз от двоюродного брата. — Я во всем добровольно сознаюсь. Я убила мужа. Убейте меня, казните, но пощадите его, невинного.

Дикое безумное отчаяние удесятерило ее силы. Она совершенно перестала чувствовать боль и вырвала из тисков свои расплющенные ручки. Палач с трудом ее удерживал.

— Значит, вы сознаетесь, — довольно сказал председатель, поглаживая подбородок, когда заревевшая от восторга публика успокоилась.

— Да, да, сознаюсь, — с безумными глазами повторяла Лиу-Сиу.

— Как же вы совершили преступление? — продолжал Минг, не скрывая радости от такого неожиданного оборота.

— Не помню точно, — быстро, захлебываясь, говорила несчастная. — Я не любила жениха. Мы вышли в сад. Я нарочно попросила его выйти погулять. Потом… я заставила его выпить яд и ударила ножом… Потом я вернулась в спальню и легла спать. Служанки ничего не видели, потому что мы их отпустили.

— А как же очутился веер И-Тэ под телом вашего мужа?

— Веер… Ах да, я вспоминаю… И-Тэ забыл его у нас при последнем визите в Фун-Зи. Я спрятала его на память и никогда не расставалась с ним. Я его уронила, убегая…

— Значит, вы утверждаете, что И-Тэ не виновен, и вы самостоятельно совершили преступление, не имея сообщников.

— Да. Да. Сама, без чьей-либо помощи.

— Это неправда. Лжет она, лжет, — закричала в голос простоволосая женщина, прорываясь сквозь цепь солдат и бросаясь к Лиу-Сиу.

— Молчать! — скомандовал Минг. — Что это за женщина?

— Кто я, господин судья? — ответила неизвестная с горькой усмешкой. — Я — мать этой несчастной, которую вы мучите. Клянусь вам, что она говорит неправду. Разве вы не видите, что она сошла с ума? Разве она помнит, что говорит? Разве она похожа на убийцу? Дитя мое бесценное! Да разве она может отравить или зарезать? Будь прокляты те, кому приходит в голову такая гнусная блажь. Да поразит их Будда проказой и одинокой старостью!

Это относилось к Лингу, сильно взволнованному появлением мадам Лиу. Потому что принужденный присутствовать при пытке подсудимых старик чувствовал себя невольным виновником их страданий и спрашивал себя, действительно ли они — убийцы сына.

— Молчать! — сурово оборвал председатель, стараясь положить конец этой сцене. — Оставьте эту женщину возле дочери, и пусть все с почтением выслушают приговор.

Минг на мгновение умолк, пошептался со своими коллегами, быстро перелистал книгу законов и, помолчав, важно произнес:

— Мы, Минг Лон-ти, мандарин третьего класса, исполняя обязанности председателя Кантонского уголовного суда, допросив лиц, доставленных в суд в качестве обвиняемых по делу об убийстве Линг Та-ланга, и добившись полного сознания одной из обвиняемых, постановили: считать вину обоих обвиняемых доказанной и, применяя к ним законные нормы, предписываемые суду великим законодателем нашим, приговорить их обоих к смертной казни. Женщина, именуемая Лиу-Сиу, будет повешена, а мужчина, именуемый И-Тэ и упорно отрицающий свою вину, умрет медленной смертью. Приговор будет приведен в исполнение, когда император, наш божественный и всемогущий господин, изъявит на это свою мудрую волю. Стража, уведите осужденных, с коими надлежит обращаться до приведения приговора в исполнение так, как это предписывается законом и человеколюбием.

Публика выслушала приговор с равнодушием народов Востока, которые спокойно и безразлично относятся к смерти. Для публики зрелище было закончено. Ей было все равно, когда умрут осужденные. Даже приговор к медленной смерти ее не смутил, хотя эта необычайно жестокая казнь постепенно выходит из моды.

Осужденные вовсе не слыхали приговора. Лиу-Сиу билась в тяжелом истерическом припадке, судорожно рыдая и прижимаясь к матери, и мать не могла отвести глаза от ее раздавленных пальцев. А И-Тэ не приходил в сознание, несмотря на все усилия врача. Минутами казалось, что он уже мертв.

Зал опустел. Судьи и публика разошлись. Стража заперла входные двери. Мадам Лиу собиралась проводить свою дочь в тюрьму, как вдруг почувствовала, что кто-то осторожно трогает ее за плечо.

Она обернулась.

Молодой белокурый европеец стоял перед нею. Несмотря на горе, мадам Лиу испуганно отшатнулась. Но незнакомец улыбался так ласково и сердечно, что она немного успокоилась.

Это был молодой человек высокого роста с умным и энергичным лицом. Он не стал задавать ей праздных вопросов, а просто сказал на макайском наречии, понятном жителям Южного Китая и всех приморских провинций:

— Не падайте духом. Я был на заседании и так же, как и вы, уверен, что ваша дочь ни в чем не виновна.

— О, спасибо вам, спасибо, — ответила несчастная мать, сжимая руки. — Но что мне делать? Куда броситься?

— Я, по крайней мере, уверен, что не все потеряно. Не забудьте, что в вашем распоряжении целый месяц, потому что приговор будет послан на утверждение в Пекин. Приходите завтра утром в английскую факторию, спросите капитана Перкинса — и мы с вами постараемся найти убийцу. Даю вам честное слово.

— Да услышит вас небо, господин, — ответила мадам Лиу, с глазами, полными слез.

И, поддерживая под руки дочь, с лицом, засиявшим внезапной надеждой, повела Лиу-Сиу в тюрьму, где вдову убитого Линга никто не смел уже пытать, потому что китайские законы предписывают ласково обращаться с приговоренными к казни.