Зеркало Рубенса - Елена Селестин

Кровь прилила к голове от бешенства, Рубенс поскакал еще быстрее. Он заставил себя думать о французском заказе, представлял сюжеты, в которых можно изобразить Марию Медичи, неугомонную мать Людовика Тринадцатого. Королева-мать заказала в его мастерской серию картин для Люксембургского дворца, работы предполагались огромного размера и призваны были прославлять подвиги ее покойного мужа Генриха IV и ее собственные деяния. Генрих Четвертый, предыдущий король Франции, и его супруга будут изображены в виде Юпитера и Минервы рядом с Аполлоном и Меркурием, окруженные облаками. Напыщенно, красиво, безопасно! Цена заказа – 20 тысяч экю. Рубенс думал о том, что надо обязательно просить часть суммы заранее, а то вдруг потом Мария Медичи опять рассорится с сыном-королем…

Мысли о Ворстермане вернулись, ему снова ударила кровь в виски, и он снова пришпорил коня, разговаривая вслух на ходу:

– Объяснил ведь, что расплачусь с ним, когда будут проданы хотя бы десять экземпляров! Да за одну ночь только свечи и материалы чего стоят! И медь дорогая! Дикарь стал кричать и грозить, что разобьет станок, уничтожит доски, я попросил художников успокоить буяна, пригрозил, что позову стражу… Потом решил, что должен все же попытаться поговорить с ним. Ну, возможно, дать часть денег. Вышел зачем-то к общему столу в тот день, во время обеда. Какие бесы меня притянули туда?! За обедом я для начала решил его укоротить, напомнив судьбу Соупмана, и сказал, что если он будет продолжать так себя вести, то я распрощаюсь и с ним, и очень быстро. Когда я это сказал, то почувствовал, что художники, сидевшие с нами за столом, испугались, а он, выждав миг, прыгнул на меня, стащил с кресла, повалил на пол и начал душить! Огромный медведь! Мы боролись на полу, со стола на нас падала еда и посуда, лилось вино. Я отбивался, потом Птибодэ ударил его по голове – кажется, кубком. Гравера оттащили…

– Он хотел меня убить, представляешь? Меня, который радушно принял его в мастерскую!

Рубенс вдруг понял, что жестикулирует, бросив поводья, и разговаривает не с кем-нибудь, а с Сусанной Фоурмент. До какой же степени он взвинчен, если на прогулке жалуется воображаемой девице, которую видел два раза в жизни!

А ведь он думает о ней слишком часто в эти тревожные дни…

– Мэтр Рубенс! Мэтр, остановитесь, пожалуйста!

Сусанна догоняла его на светлой кобыле. Рубенс осознал вдруг, что каждый день, носясь по Лунным холмам близ города, на самом деле хотел встретить ее.

И вот Сусанна весело гарцевала перед ним.

– Я заметила вас – и припустила изо всех сил! Прямо пустилась вскачь! Но догнать не могла! – Она была разгоряченная, растрепанная, в шелковом зеленом плаще и шляпе под цвет плаща, в легком платье, которое ей очень шло. – Так хотела видеть вас… мне кажется, я сказала что-то не то, когда позировала… и отец мой тоже думает, что я опозорилась.

Рубенс молчал. Как ей объяснишь? Сусанна так молода!

– Вы не хотите со мной разговаривать? Простите меня! Очень прошу.

Он пожал плечами и почувствовал, что улыбается. Было приятно, что она обращается к нему не как к «художнику королей и королю художников», владельцу огромного хозяйства, а как к равному… и по возрасту тоже.

– Я знала, что вы не обиделись, хотя мой отец говорит, что я своей болтовней всегда все порчу! Когда он берет меня на важные встречи, то велит молчать. «Сусанна, – протянула она басом, подражая голосу родителя, – если ты хоть слово скажешь, я тебя побью…» Он так шутит! Придушу, говорит, тебя! – Она весело смеялась. – И с вами я вела себя глупо, потому что сердилась, что корсет давит. Вам не понять, как это странно – лицезреть перед собой человека, который умеет создавать картины. Великие Тициан, Джорджоне – их ведь нет давно, а вы есть! Прямо при мне вы создавали что-то такое, чего раньше в природе не было! Я потом думала об этом… Ведь картины – это просто краски и холст, больше ничего, но под кистью художника рождаются настоящие живые люди и существа, которых мы не видим в обычной жизни. Вы создаете их, оживляете, и это потом остается… Вы не думали об этом?

Рубенс снова улыбнулся и пожал плечами.

– Наверное, я плохо объясняю, но то, что я могу с вами вот так запросто разговаривать – это уже чудо… Простите меня, – опомнилась Сусанна и смутилась.

«Странная. И забавная. Так подскакивает в седле, будто хочет прыгнуть ко мне на руки…»

Гадкая история с Ворстерманом и отъезд ван Дейка – не только это его угнетало, вдруг сообразил Рубенс. Он жалел, что не будет больше вглядываться в черты Сусанны, в ее очаровательное личико маленькой совы…

«Всю жизнь я избегал сильных чувств, потому что знал, что это нерационально…»

Ее запах, что ударил ему в голову в прошлый раз, сейчас смешался с жаром разгоряченного бока кобылы, с запахом земли и прелой травы; набирая силу, аромат становился все более манящим. Рубенс хотел прикоснуться к Сусанне, почувствовать ее тело, маленькое, слабое, с нежнейшей кожей. Это проснувшееся желание делало его счастливым, и он закрыл глаза. А когда он их открыл – мир улыбался, вместе с желанием вернулось ощущение собственной силы, радостное настроение.

– Я должен ехать, Сусанна, – взмахнул рукой Рубенс, резко повернул коня и поскакал. Он хотел сказать ей что-то особенное, но его несло прочь.

Еще можно избежать сладкой ловушки. Еще можно подавить желание, которое, оказывается, ему по-прежнему доступно…

А зачем, собственно, бежать?! Страсть – это проявление Божественной воли! Он никогда не боялся жизни! Ее нельзя бояться, ей надо идти навстречу, иначе она может отомстить.

Рубенс резко остановил коня и оглянулся: Сусанна исчезла.

* * *

Лукас понял: нужно спасать свои работы, спрятать их в надежном месте!

«Никто из трусливых поденщиков мэтра, и тем более он сам, не посмеют обвинить меня в воровстве! Это мои труды, которые жадный Рубенс мне не оплатил. Он даже не дает мне ее подписать! Почему мое имя не может стоять на моей работе? Почему я, Лукас Ворстерман, не имею права подписать свой труд? Кто мне ответит на такой простой и честный вопрос? Получается, я один должен сражаться против несправедливости, которая здесь творится. Понимаю, грешно портить дар, данный мне Богом, ненавистью к человеку. Я не хотел его ненавидеть, не хочу и сейчас. Но я остался совсем один после отъезда Антониса, и я не в силах дольше терпеть унижение. Гравюры мои – рожденные в муках дети! Они вопиют о спасении. Хорошо, я их спрячу. Потом сделаю так, чтобы у людей в Антверпене раскрылись глаза на несправедливость, творимую в доме Рубенса. Чтобы все узнали, что он – обычный человек, который отбирает чужое время, деньги, работу. Славу! Присваивает чужую жизнь. В Гильдии сказали, что не станут вмешиваться в дела мастерской Рубенса. Жалкие трусы! В мэрии и городском совете Антверпена все, ну просто все до одного – или родственники, или друзья моего врага. Он будто вне человеческих законов! Юпитер, тоже мне… вообразил себя всемогущим, а сам… Нет, я совсем не жалею о том, что Антонис привел меня в мастерскую на канале Ваппер. Во-первых, все увидели, что я более талантлив, чем Рубенс, его величество Ничто. Во-вторых, теперь я могу рассказать антверпенцам, как в этом доме обстоят дела на самом деле».