Ожерелье королевы. Анж Питу - Александр Дюма

С этими словами, на которые кардиналу нечего было возразить, Калиостро сунул в карман пачку банкнот, почтительно поклонился принцу, вложил ему в руку расписку и вышел.

– Горе пало на меня одного, – вздохнул г-н де Роган, когда Калиостро удалился, – поскольку королева в состоянии уплатить сама, и никакой Жозеф Бальзамо не явится к ней за пятьюстами тысячами ливров старинного долга.

Глава II

Семейные счеты

Это было накануне первого платежа, назначенного королевой. Г-н де Калонн еще не сдержал своего обещания. Король еще не подписал его сметы.

Дело в том, что у министра было много хлопот. Он несколько позабыл о королеве. Она же со своей стороны полагала, что напоминать о себе контролеру финансов было бы ниже ее достоинства. Заручившись его обещанием, она ждала.

Однако она уже начинала тревожиться и подумывала, как бы улучить возможность потолковать с г-ном де Калонном, не компрометируя себя, как вдруг ей доставили записку от министра.

«Нынче вечером, – говорилось там, – дело, милостиво доверенное мне Вашим Величеством, будет улажено в совете, и завтра утром средства будут в распоряжении королевы».

Лицо Марии-Антуанетты вновь засветилось весельем. Она ни о чем больше не беспокоилась, даже о таком трудном завтрашнем дне.

Она даже выбирала на прогулке самые уединенные аллеи, словно желая оградить свои мысли от всего осязаемого, мирского.

Она все еще гуляла с г-жой де Ламбаль и графом д’Артуа; король тем временем кончил обедать и отправился на совет.

Король был не в духе. Из России поступили неутешительные новости. В Лионском заливе пропал корабль. Несколько провинций отказались платить налоги. Треснула от жары прекрасная карта мира, которую король собственноручно отполировал и покрыл лаком, и на пересечении 30-го градуса широты и 55-го градуса долготы Европа распалась на две части. Его величество был в обиде на всех и вся, даже на г-на де Калонна.

Напрасно тот явился на совет со своим превосходным благоухающим портфелем и с лучезарной физиономией. Молчаливый и угрюмый король принялся покрывать чистый лист бумаги штриховкой, предвещавшей бурю, в то время как человечки и лошади, нарисованные его величеством, сулили обычную ясную погоду.

Король на советах всегда рисовал – это была его причуда. Людовик XVI не любил смотреть людям в лицо, он был застенчив; взяв в руку перо, он чувствовал себя спокойнее и держался уверенней. Покуда он рисовал, оратор мог излагать свои аргументы; король, на мгновение отрывая глаза от бумаги, украдкой метал на него взгляды, дабы, оценивая мысли, не забывать о человеке, который их высказывает.

Если же слово брал он сам – а говорил он хорошо, – рисование спасало его речи от излишней категоричности, избавляло от необходимости жестикулировать; по желанию он мог прервать свою речь или увлечься ею; линия на бумаге вполне заменяла ему ораторские завитушки.

Итак, король по своей привычке взялся за перо, и министры приступили к чтению проектов и дипломатических нот.

Король не размыкал губ; он прослушал иностранные сообщения с таким видом, словно ничего в этом не смыслил.

Далее перешли к финансовому отчету за месяц; король поднял голову.

Г-н Калонн как раз открыл записку, касавшуюся займа, который предполагалось взять в будущем году.

Король принялся яростно штриховать бумагу.

– Вечно эти займы, – изрек он, – а чем возвращать будем, неизвестно! Вот в чем вопрос, господин де Калонн.

– Государь, заем – это способ отвести воду из источника: исчезая в одном месте, она начинает бить фонтаном в другом. Более того, она струится вдвое обильнее, обогатившись подземными течениями. Но прежде всего нам надо думать не над тем, как возвращать, а над тем, где и под какое обеспечение занимать. Вопрос, о котором упомянуло ваше величество, состоит не в том, из каких средств отдавать долг, а в том, найдем ли мы заимодавцев.

Штриховка под пером короля достигла непроницаемой черноты; он молчал, однако лицо его было весьма красноречиво.

После того как г-н де Калонн изложил свой план, снискавший одобрение прочих членов совета, король взял проект и подписал его, не удержавшись от вздоха.

– Теперь, когда мы располагаем деньгами, – со смехом произнес г-н де Калонн, – давайте их расходовать.

Король глянул на министра, и лицо его исказилось гримасой; штриховка превратилась в огромную чернильную кляксу.

Г-н де Калонн вручил ему смету, состоявшую из пенсий, пособий, награждений, подарков и жалований.

Смета была составлена немногословно, но весьма подробно. Перелистав страницы, король взглянул на итог:

– Миллион сто тысяч ливров на такую малость? Почему?

И он отложил перо.

– Прочтите, государь, прочтите и соблаговолите обратить внимание, что из этих одиннадцати сотен тысяч ливров пятьсот тысяч приходятся на одну статью.

– Что это за статья, господин генеральный контролер?

– Сумма, выданная вперед ее величеству королеве, государь.

– Королеве? – вскричал Людовик XVI. – Пятьсот тысяч ливров королеве! Нет, сударь, этого быть не может.

– Простите, ваше величество, но цифра верная.

– Пятьсот тысяч ливров королеве! – повторил король. – Нет, здесь, должно быть, какая-то ошибка. На той неделе… нет, две недели тому назад я выплатил ее величеству содержание на треть года.

– Государь, если королева нуждается в деньгах, а мы знаем широту души ее величества, в этом нет ничего необычайного.

– Нет, нет! – воскликнул король, которому хотелось щегольнуть своей бережливостью и обеспечить королеве рукоплескания, когда она поедет в Оперу. – Королева не желает получить эту сумму, господин де Калонн. Королева сказала мне, что ее больше порадует новый корабль, чем новая драгоценность. Королева полагает, что раз уж Франция входит в долги, чтобы кормить своих бедняков, то мы обязаны оказывать помощь Франции. Значит, коль скоро королева и впрямь нуждается в этих деньгах, тем достойнее с ее стороны будет, если она их подождет, и я заверяю вас – она подождет.

Министры наградили рукоплесканиями этот патриотический порыв короля, которого в этот миг божественный Гораций не назвал бы Uxorius[142].

И только г-н де Калонн, знавший о затруднениях королевы, настаивал на выплате денег.

– Воистину, – заметил король, – вы печетесь о нашей выгоде больше, чем мы сами. Уймитесь, господин де Калонн.

– Государь, королева упрекнет меня в том, что я недостаточно усердно ей служу.

– Я сам замолвлю за вас словцо перед ее величеством.

– Государь, королева просит всегда только под влиянием необходимости.

– Потребности королевы, надеюсь, не столь насущны, как нужды бедняков, и она первая с этим согласится.

– Ваше величество…

– С этим делом покончено, – решительно перебил король.

– Вы вычеркнете эту статью расхода? – переспросил удрученный г-н де Калонн.

– Вычеркиваю, – величественно ответствовал Людовик XVI. – И мне чудится, будто я слышу великодушный голос королевы, которая благодарит меня за то, что я так верно понял ее сердце.

Г-н де Калонн закусил губу; Людовик, довольный столь героическим самопожертвованием, со слепым доверием подписал все остальные статьи расхода.

Затем он нарисовал прекрасную зебру и окружил ее ноликами, приговаривая:

– Нынче вечером я заработал пятьсот тысяч ливров: удачный выдался денек у короля, Калонн; передайте эту добрую весть ее величеству: вот увидите, как она ее примет.

– Видит бог, государь, – пролепетал министр, – я был бы в отчаянии, лишив вас радости сделать ей это признание. Каждому да воздастся по заслугам.

– Ладно, – отвечал король. – Завершим наше заседание. Мы славно потрудились – на сегодня достаточно. А вот и королева возвращается; пойдем ей навстречу, Калонн?

– Прошу прощения у вашего величества, но я должен сам подписать бумаги.

И г-н де Калонн как мог проворнее юркнул в коридор.

Король, сияя лучезарной улыбкой, отважно пошел навстречу Марии-Антуанетте, которая распевала в вестибюле, опираясь на руку графа д’Артуа.

– Хорошо ли вы погуляли, сударыня? – осведомился