Враг Божий - Бернард Корнуэлл

Он дошел до террасы и сел на каменную скамью, откуда виден был посеребренный луной ручей.

– Не следовало убивать их всех, – после долгого молчания проговорил Артур.

– Да, господин, – отвечал я. – Не следовало.

– А что мне оставалось? Это непотребство, Дерфель, просто непотребство!

Он вновь зарыдал, затем принялся говорить про позор, про то, что убитые видели позор Гвиневеры и его собственное бесчестье, потом сбился и опять заплакал. Я молчал. Артуру, кажется, было все равно, здесь я или ушел... Я оставался рядом, пока не настало время вывести Динаса и Лавайна к ручью, чтобы Нимуэ клок за клоком вырвала их мерзостные души.

А теперь, в брезжущем свете зари, Артур, опустошенный, сидел у моря. Рогатый обруч валялся у его ног, шлем и обнаженный Экскалибур лежали на скамье. Кровь на клинке ссохлась в бурую корку.

– Надо уходить, – сказал я, когда море стало серым, как наконечник копья.

– Зачем? – горько молвил Артур.

– Чтобы исполнить наши клятвы.

Он плюнул и ничего не сказал. Из леса привели лошадей, Котел и сокровища Британии запаковали в дорогу. Воины смотрели на нас и ждали.

Есть ли клятва, которая не нарушена? – с горечью проговорил Артур. – Хоть одна?

– Надо уходить, господин, – сказал я и, когда он не встал и не ответил, повернулся на каблуках. – Тогда мы уйдем без тебя.

– Дерфель! – с болью голосе позвал Артур.

– Да, господин? – обернулся я.

Он смотрел на свой меч и, казалось, не понимал, откуда на клинке кровь.

– Мои жена и сын в комнате наверху. Забери их, пожалуйста. Они могут ехать на моей лошади. Потом можно трогаться.

Он старался говорить обыденным голосом, самым обыденным, как будто это очередное, ничем не примечательное утро.

– Хорошо, господин, – сказал я.

Артур встал и, так и не вытерев с клинка кровь, загнал Экскалибур в ножны.

– Знаешь что, Дерфель?

– Скажи мне, господин.

– Моя жизнь никогда не будет прежней, ведь правда?

– Не знаю, господин, – отвечал я. – Не знаю.

Слезы покатились по его худым щекам.

– Я буду любить ее до самой смерти. Каждый день я буду думать о ней. Каждую ночь, засыпая, я буду ее видеть и каждое утро не находить рядом. Каждый день, каждую ночь и каждое утро, пока не умру.

Он взял шлем с окровавленным плюмажем, оставил рогатый обруч лежать и пошел со мной. Я вывел Гвиневеру и Гвидра из спальни, и мы уехали.

Морской дворец достался Гвенвивах. Она жила в нем одна, в окружении собак и ветшающих сокровищ. Смотрела в окно, не едет ли Ланселот, ибо верила, что однажды он приедет и поселится с ней у моря во дворце сестры, но ее желанный так и не приехал, сокровища разворовали, дворец рухнул, а Гвенвивах умерла, по крайней мере, так говорили. А может, она до сих пор жива и ждет человека, который никогда не придет.

Мы уехали прочь. А на берегу речки чайки клевали падаль.

* * *

Гвиневера, в темно-зеленом плаще поверх длинного черного платья, с черной лентой в зачесанных назад рыжих волосах, ехала на Артуровой кобыле Лламрей. Она сидела боком, правой рукой вцепившись в луку седла, а левой придерживая перепуганного заплаканного сына. Гвидр то и дело оборачивался на отца, упрямо шагавшего позади лошади.

– Он хоть мой сын? – зло крикнул Артур один раз.

Гвиневера опустила красные от слез глаза. Ее мотало в седле взад-вперед, и все равно она выглядела величаво.

– Больше ничей, о принц, – сказала она наконец. – Больше ничей.

Дальше Артур шел молча. Он хотел быть наедине со своим горем, и я присоединился к Нимуэ во главе процессии. Следом ехали всадники, затем Гвиневера, замыкали шествие мои воины с Котлом. Нимуэ возвращалась тем же путем, что вывел нас к морю – по дороге между кустами тиса и утесника.

– Значит, Горфиддид был прав, – сказал я некоторое время спустя.

– Горфиддид? – переспросила Нимуэ, дивясь, что я вспомнил имя давно забытого короля.

– В Лугг Вейле, – напомнил я, – он назвал Гвиневеру потаскухой.

– А ты, Дерфель Кадарн, – презрительно отвечала Нимуэ, – хорошо разбираешься в потаскухах?

– А кто же она еще? – горько спросил я.

– Не потаскуха. – Нимуэ указала вперед, там, где поднимающиеся над деревьями дымки указывали, что гарнизон Виндокладии готовит завтрак. – Их надо обойти стороной.

Нимуэ свернула с дороги в лес. Я подозревал, что тамошние воины уже слышали о нападении Артура на Морской дворец и не сочли нужным вмешиваться, но послушно свернул за ней. Остальной отряд последовал нашему примеру.

– Ошибка Артура, – сказала Нимуэ некоторое время спустя, – что он взял в жены не помощницу, а соперницу.

– Соперницу?

– Гвиневера могла бы править Думнонией не хуже любого мужчины, и лучше, чем многие. Она умнее Артура и столь же решительна. Будь она дочерью Утера, а не этого дурачка Леодегана, все сложилось бы иначе. Она стала бы второй Боадицеей, и отсюда до Ирландского моря лежали бы мертвые христиане, а до Германского – саксы.

– Боадицея, – напомнил я, – проиграла войну.

– И Гвиневера тоже, – ответила Нимуэ.

– Не думаю, что она была соперницей Артуру, – помолчав, продолжал я. – Мне кажется, он ни одного решения не принимал, не посоветовавшись с ней.

– Он выступал в совете, куда женщинам вход заказан, – резко сказала Нимуэ. – Поставь себя на место Гвиневеры, Дерфель. Она сообразительнее вас всех вместе взятых, но любую свою мысль должна проводить через скучных, неповоротливых мужчин. Таких, как ты, епископ Эмрис и вонючка Китрин, который притворяется справедливым и широко мыслящим, а потом идет домой, бьет жену и у нее на глазах укладывается в постель с карлицей. Советники! По-твоему в Думнонии что-нибудь бы изменилось, если бы вы все утонули?

– Королю нужен совет, – возмутился я.

– Если он умен, то не нужен, – сказала Нимуэ. – Есть ли у Мерлина совет? Собирает ли Мерлин полную комнату напыщенных глупцов, чтобы принять решение? Совет нужен только для того, чтобы вы чувствовали свою значимость.

– Не только, – возразил я. – Как король узнает, что думает народ, если не будет совета?

– Кому надо знать, что думают глупцы? Позволили им думать своей головой, и половина приняла христианство. – Нимуэ сплюнула. – Так что ты делаешь в совете, Дерфель? Пересказываешь Артуру слова твоих пастухов? А Китрин, надо думать, слова своей карлицы? – Она рассмеялась. – Народ!.. Народ – дурачье, потому-то и есть король, а у короля – воины.