Прекрасная Габриэль - Огюст Маке

— И о письме также, дочь моя. Граф Овернский, прежде чем направился к королю, посоветовался со мной по своему обыкновению о том, на что надо решиться.

— Что же вы решили? — спросил д’Антраг, которому это торжественное уверение всегда внушало некоторый страх. — Если это письмо от врага, оно как будто намекает на мщение; а угадываю тут следствие какой-нибудь интриги.

Анриэтта побледнела, Мария Туше перебила своего супруга.

— Вы судите здраво, — сказала она, — это враг, это мщение, вот почему граф Овернский должен был сегодня же утром отправиться к этой особе.

— К кому?

— Это угадать нетрудно. Вспомните, кому интересно оставить для себя короля.

— Маркизе де Монсо! — вскричал д’Антраг. — Именно.

— Вы правы, я об этом не подумал.

— Это правда, — прошептала Анриэтта, сама обманутая спокойствием матери, — ей одной нужно отдалить меня. Знает ли она…

— Она знает все.

— Она имела подозрения?

— Спросите у Анриэтты, с каким свирепым лицом приняла она нас в этой встрече у женевьевцев.

— Когда она принудила короля отказаться от нашего гостеприимства, — сказала Анриэтта.

— Это может быть, — сказал граф, — у нее есть шпионы. Вот что серьезно.

— Вот почему я и послала к ней моего шпиона; он увидит короля в то же время и принесет нам впечатление обеих сторон. Не права ли я была?

Антраг одобрил вполне.

— Граф Овернский, — продолжала Мария Туше, — сообщил мне также о желании вашем призвать сюда ворожею. Я одобряю это. Примите ее сами. Вы, кажется, понимаете итальянский, Анриэтта?

— Вы, кажется, меня учили этому языку.

— Пошлите же эту итальянку, граф, как только она придет к моей дочери в моем присутствии, пусть наши люди видят, что никакой тайны нет. Потом, если сын мой пришлет кого-нибудь, пусть мне скажут.

Угодливый супруг поклонился и вышел. Мария Туше тотчас пошла удостовериться, не подслушивает ли кто у дверей. Потом, воротившись к изголовью Анриэтты, сказала тихо:

— Я полагаю, вы не обмануты тем, в чем я уверила вашего отца?

Анриэтта взглянула на нее испуганными глазами.

— Вы не предполагаете, — возразила Мария Туше, — что это письмо написала Габриэль д’Эстре?

— От кого же оно? — прошептала Анриэтта.

— Это ужасное письмо.

— Конечно…

— Оно от смертельного врага. Оно обещает неумолимое мщение. Оно возвещает невидимого шпиона, живущего в вашем доме, так сказать, в вашей мысли.

— Боже мой!

— Не имеете ли вы кого-нибудь, кто ненавидит вас до такой степени? Поищите в вашем прошлом, Анриэтта, в вашем прошлом, уже кровавом и мрачном.

— Матушка!

— Поищите хорошенько, говорю я вам!

Анриэтта потупила голову, и глаза ее обнаружили своей болезненной пристальностью ужас совести, которой являлись привидения.

— Вы не находите? Ну, я помогу вашей памяти. Этот раненый молодой человек.

— О, он слишком великодушен, чтобы написать эти строки! — вскричала молодая девушка, невольно отдавая справедливость благородству своей жертвы. — Притом он исчез, он уехал навсегда. — Ну если не он, то почему же не…

— Тот, о котором вы говорите, может быть, был бы способен на эту гнусную угрозу, но он умер.

— Должно быть, у меня голова не на месте, потому что не позже как вчера, возвращаясь домой, я видела, как промелькнуло как тень лицо этого несчастного.

— Не забудьте, что он бросился в партию герцогини Монпансье; она сделала его своим секретарем; нам сказал граф де Бриссак, и в день вступления короля в Париж он был заперт в Деревянной башне у Новых ворот, между всеми этими испанцами, которых Крильон убил и бросил в реку.

— Я это знаю, но…

— Но если он остался, мы не могли бы этого не знать. Он не из тех, которые заставляют о себе забывать.

Она еще говорила, когда камеристка доложила, что граф Овернский воротился домой. Мать встала. Анриэтта поскорее накинула пеньюар, и скоро граф Овернский вошел к ней вместе с д’Антрагом.

— Ну что? — спросила Мария Туше.

— Ну, великое событие. Весь двор в волнении.

— Что такое?

— Король оставляет маркизу.

— Возможно ли? — закричали обе женщины.

— Был шум, были слезы. Неизвестно, кто приказывал, кто повиновался. Но известно только, что король заперся у себя, а маркиза у себя, и отданы приказания, чтоб ее экипажи отправились завтра в Монсо.

Анриэтта и мать переглянулись в восхищении.

— Прибавьте, пожалуйста, все толки, — сказал д’Антраг.

— Толки вот какие: у короля новая любовь в голове. Ему помогает какой-то верный друг. Произошло свидание, которому маркиза хотела помешать; король рассердился… я пересказываю вам, что говорят; вы понимаете, маркиза рассердилась, и потом произошла бурная сцена.

— А потом? — спросила Анриэтта.

— А потом советы Росни. Министр против маркизы. Уверяют даже, будто король пожертвовал своей любовницей Росни. Лувр наполнен озабоченными и осторожными людьми, еще колеблющимися, но готовыми решиться.

— Называют кого-нибудь в этом свидании? — спросил д’Антраг.

— Э! э!

— Предмет этой новой любви короля? — спросила Анриэтта.

— Э! э!

— Не скромничайте, брат.

— Сообщите нам, сын мой.

— Имейте к нам доверие, граф.

— Ну да, называют… но шепотом…

— Называют с восторгом, — прошептал д’Антраг, — только бы не называли слишком рано, сохрани Бог!

— Какую роль играет в этих толках Замет? — спросила Анриэтта.

— Говорят, что свидание происходило у него.

— Но король заперся, — сказала Мария Туше, — это значит, что он огорчен.

— О да! Король огорчен.

Анриэтта нахмурила брови.

— Это доказательство его превосходного сердца, его благородного сердца! — вскричал д’Антраг. — Он способен к привязанности, достойный государь.

— Она еще не уехала, — прошептала Мария Туше.

— Надо что-нибудь сделать, — прибавила Анриэтта, — надо увидеться с Заметом.

— О, осторожность, осторожность! — сказал д’Антраг.

— Надо бы, чтобы король удалился на двадцать четыре часа, — сказала Мария Туше, — в это время примирение было бы невозможно.

— Не посоветоваться ли с ворожеей? — сказал д’Антраг. — Таким образом можно было бы видеться с Заметом.