Баллантайн - Уилбур Смит

Лишь через несколько секунд Робин поняла, что голос поет с легким шотландским акцентом, а слова, бессвязные и неразборчивые, представляли собой пародию на двадцать третий псалом:

— Да! Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла.

Пение оборвалось так же внезапно, как началось, и человек прекратил раскачиваться. Немощная фигурка снова неподвижно застыла. По ту сторону костра женщина нагнулась и бережно, как мать, раздевающая ребенка, откинула с головы и плеч сидящей фигуры меховую накидку.

Под ней съежился Фуллер Баллантайн. Его лицо загрубело и покрылось морщинами, как кора старого дуба. Казалось, дым костра въелся в кожу, притаился в складках, покрыл лицо сажей.

Его волосы и борода повылезали пучками, словно от какой-то отвратительной болезни, а те, что остались, поседели, но в уголках рта и под носом борода потемнела от грязи и окрасилась в табачно-желтый цвет.

На лице казались живыми только глаза, они выкатились из орбит, и Робин хватило одного взгляда, чтобы понять, что отец сошел с ума. Это был не Фуллер Баллантайн, великий исследователь, проповедник и борец с работорговлей. Тот Фуллер Баллантайн давно исчез, а вместо него остался мерзкий трясущийся безумец.

— Отец. — Она уставилась на него, не веря своим глазам, и земля под ногами разверзлась. — Отец, — повторила Робин, и скорченная фигура у костра внезапно разразилась пронзительным визгливым смехом, а потом начала бессвязно бормотать.

Обрывки английского чередовались с полудюжиной африканских диалектов, крики стали возбужденными, тонкие бледные руки отчаянно заколотили по воздуху.

— Я грешил против тебя, Боже, — визжал он, вцепившись себе в бороду. В скрюченных пальцах остался клок тонких седых волос. — Я недостоин служить тебе. — Он снова принялся терзать себя, на этот раз оставив на сморщенной щеке тонкую багровую царапину, хотя казалось, что в иссохшем теле не осталось ни капли крови.

Женщина каранга склонилась над ним и схватила костлявое запястье, удерживая его. Жест был естественным и привычным, она, видимо, делала это не раз. Потом она осторожно приподняла отца. Худое тело, вероятно, весило не больше ребенка, так как она без видимых усилий отнесла Фуллера Баллантайна на деревянную кровать. Одна нога его была привязана к примитивной шине и неестественно задралась вверх.

Робин осталась стоять у костра, опустив голову. Она заметила, что до сих пор вся дрожит. Женщина подошла к ней и тронула за руку:

— Он очень болен.

Только тогда Робин сумела обуздать ужас и отвращение. Поколебавшись еще мгновение, она подошла к отцу. С помощью Юбы и женщины каранга она начала осмотр, находя успокоение в привычных профессиональных ритуалах и процедурах и постепенно овладевая собой. Она никогда не видела такого худого человеческого тела, худее, чем голодные отпрыски пропитанных джином трущобных проституток.

— Еды было мало, — сказала женщина, — но и того, что было, он не ел. Мне пришлось кормить его, как малое дитя. — В тот раз Робин не поняла, что она имеет в виду, и с суровым видом продолжила осмотр.

Истощенное тело кишело паразитами, в тонких белых волосах на лобке виноградными гроздьями висели гниды, все тело было покрыто коркой грязи и засохших нечистот.

Ощупывая подреберье, она ощутила под пальцами твердые очертания расширенной печени и селезенки. Фуллер Баллантайн громко вскрикнул. Припухлость и чрезвычайная болезненность, вне всяких сомнений, указывали на сильную и продолжительную малярию.

— Где лекарство для Манали, его умути?

— Кончилось давным-давно, вместе с порохом и пулями для ружья. Все давно кончилось. — Женщина покачала головой. — Давным-давно, а когда все кончилось, люди перестали приходить и приносить дары, кормившие нас.

Оставаться в малярийном районе без запасов хинина было самоубийством. Фуллер Баллантайн знал это лучше всех на свете. Признанный во всем мире эксперт по малярийной лихорадке и ее лечению — как мог он пренебречь собственными, часто повторяемыми советами? Причину она нашла сразу, стоило ей только открыть ему рот. Невзирая на слабые протесты отца, она заставила его разжать челюсти.

От болезни почти все зубы сгнили и выпали, горло и небо были покрыты характерными бляшками. Робин выпустила челюсть, позволяя ему закрыть изъеденный болезнью рот, и осторожно потрогала переносицу. Размягченные кости и хрящи подались. Сомнений не оставалось, болезнь зашла далеко и давно начала последнюю атаку на некогда могучий мозг. Это был сифилис в конечной стадии, потеря рассудка и общий паралич. Болезнь одинокого человека неизбежно вела к одинокой смерти в безумии.

Робин работала. Ужас и отвращение быстро сменились присущим целителям состраданием, она ощущала сочувствие, которое испытывает всякий, кто свыкся с человеческим слабостями и легкомыслием и далеко продвинулся по пути их понимания. Теперь она знала, почему отец не повернул назад, когда запас жизненно необходимых лекарств подошел к роковой черте: полуразрушенный мозг не распознал болезни, которую сам раньше так подробно описывал.

Она поймала себя на том, что, не прерывая работы, молится за него, молится молча, но слова приходят легче, чем обычно:

«Суди его, каким он был, Господи, суди по его деяниям во имя Твое, не за мелкие грехи, а за великие достижения. Узри в нем не это жалкое разбитое существо, а сильного, полного жизни человека, который, не дрогнув, нес вперед дело Твое».

Молясь, она приподняла укрывавшую ноги тяжелую накидку и зажмурилась от запаха разложения. Хилое создание принялось сопротивляться с новой силой, и Юба с женщиной каранга еле удерживали его.

Робин осмотрела его ноги и поняла еще одну причину, почему отец не покинул эти земли. Он физически не мог уйти. Шины, фиксирующие ногу, были выструганы из местной древесины. Нога была сломана ниже бедра, возможно, в нескольких местах. Возможно, пострадал и тазобедренный сустав, сломалась хрупкая шейка бедра. Переломы, по-видимому, как следует не срослись. Должно быть, завязки шин были слишком тугими, и теперь глубокие гнойные язвы прогрызли тело до самой кости. От них исходил густой резкий запах.

Доктор поспешно прикрыла его ноги. Без саквояжа с лекарствами и инструментами она ничего не могла сделать и лишь причиняла ненужную боль и унижение. Отец все еще вырывался и блеял, как капризный младенец, мотая головой из стороны в сторону и широко