Еретик - Бернард Корнуэлл

— Ну?

— Он читает хорошо, — робко пробормотал отец Медоуз.

Собственная латынь священника была далека от совершенства, и ему не хотелось признаваться в том, что он в гулких звуках не совсем разобрал слова, хотя, вне всякого сомнения, убедился в том, что доминиканец и вправду грамотей.

— Ты знаешь, что это за книга? — спросил консул.

— Я полагаю, — сказал монах, — это житие святого Григория. Этот отрывок, как ты несомненно понял, — заметил он с ноткой сарказма, — описывает мор, каковой падет на тех, кто дерзает нарушить Господни заветы.

Он обернул мягкую черную обложку вокруг книги и протянул ее священнику.

— Ты, очевидно, знаешь, что эта книга называется «Flores Sanctorum».

— Как не знать!

Священник взял книгу и кивнул консулу.

Но консула все еще одолевали сомнения.

— У тебя все руки искалечены и нос перебит, — заметил он. — Где это тебя угораздило?

— Это в детстве, — ответил монах, вытянув руки. — Мне приходилось спать вместе со скотиной, и меня потоптал бык. А нос мне сломала матушка, когда учила уму-разуму сковородкой.

Такое обыденное объяснение консулу показалось правдоподобным, и он несколько успокоился.

— Сам понимаешь, святой отец, — сказал он монаху, — нынче такое время, что с людьми пришлыми надобно держать ухо востро.

— Даже со служителями Господа? — язвительно уточнил монах.

— Всегда надо убедиться наверняка, — пояснил консул. — Из Оша к нам недавно прислали сообщение, где говорится о появившемся в окрестностях отряде англичан. Никто не знает, куда они поскакали.

— Нынче ведь перемирие, — заметил доминиканец.

— Когда это англичане соблюдали перемирие?

— Если это вообще англичане, — презрительно скривился монах. — В последнее время любую шайку разбойников с большой дороги принимают за англичан. У вас тут есть стража. — Он указал на сержантов, которые не знали французского и не понимали ни слова. — Есть церкви и священники, так что же вам бояться каких-то там бандитов?

— Это банда англичан, — упорствовал консул. — У них были боевые луки.

— Однако, как бы там ни было, для меня это ничего не меняет. Повторяю: я проделал долгий путь, устал, проголодался и истомился от жажды.

— Отец Медоуз позаботится о тебе, — сказал консул.

Он подал знак своим сержантам и, сопровождаемый ими, вышел из церкви на маленькую площадь.

— Беспокоиться не о чем! — объявил консул толпе. — Наш гость — монах. Божий человек.

Маленькая толпа разошлась. Сумерки окутали церковную колокольню и сомкнулись вокруг крепостных стен замка. В Кастийон-д'Арбизон пришел божий человек, и городок мог спокойно спать.

* * *

Божий человек, уминая капусту с бобами и соленым беконом, рассказал отцу Медоузу, что он совершил паломничество к гробнице Святого Иакова, что в Сантьяго-де-Компостела, в Испании, и теперь держит путь в Авиньон за новыми распоряжениями от начальников. Никаких отрядов, ни английских, ни чьих-то других, ему по дороге не попадалось.

— Мы не видели англичан уже многие годы, — промолвил отец Медоуз, поспешно сотворив крестное знамение, чтобы отвратить упомянутое зло, — хотя до этого они у нас похозяйничали.

Монах, уминавший капусту, не проявил к этому известию ни малейшего интереса.

— Мы платили им подати, — продолжил отец Медоуз, — но потом они ушли, и ныне наш сеньор — граф де Бера.

— Надеюсь, он благочестивый человек, — сказал Томас.

— О, очень набожный, — заверил его священник. — У него в церкви хранится солома из Вифлеема, из яслей младенца Иисуса. Вот бы посмотреть, хоть краешком глаза!

— А в вашем замке, наверное, стоит его гарнизон? — между делом поинтересовался монах, проигнорировав более интересную тему о соломе, служившей ложем младенцу Иисусу.

— Конечно, — подтвердил отец Медоуз.

— И эти солдаты ходят к мессе?

Отец Медоуз замялся, но соврать так и не решился, а потому остановился на полуправде.

— Некоторые ходят.

Монах отложил деревянную ложку и устремил на смущенного священника строгий взгляд.

— Сколько их? И сколько же человек ходят к мессе?

Отец Медоуз пришел в смятение. Появление доминиканцев всегда приводило приходских пастырей в смятение, ибо «псы Господни» славились беспощадной суровостью в искоренении ереси, и если этот рослый молодой человек донесет своим начальникам, что народ Кастийон-д'Арбизона недостаточно набожен, сюда может нагрянуть инквизиция. С орудиями пыток и прочими прелестями.

— Гарнизон состоит из десяти человек, — пролепетал отец Медоуз, — и все они добрые христиане. Как и вся моя остальная паства.

— Так уж и все? — скептически хмыкнул брат Томас.

— Стараются, как могут. Только…

Он снова замялся, очевидно, пожалев о чуть не сорвавшемся с языка уточнении, и, чтобы скрыть неловкость, встал и подбросил полешко в маленький очаг. Порыв ветра залетел в дымоход, по комнатушке заклубился дым.

— Северный ветер, — сказал отец Медоуз, — он всегда приносит первые осенние холода. Зима-то уж не за горами.

— Так что же — «только»?

Монах все-таки заметил его колебание.

Отец Медоуз, садясь на место, вздохнул.

— Есть тут одна девица, из нищенствующих. Сама она, слава богу, родом не из Кастийон-д'Арбизона, но находилась здесь, когда умер ее отец. Настоящая нищенствующая.

— Вот уж не думал, что нищенствующие попадаются так далеко на юге, — промолвил монах.

Так называемые «нищенствующие» были не просто безобидными нищими или попрошайками. Эти опасные еретики отрицали Святую церковь, проповедовали общность имущества и отвергали необходимость труда, утверждая, что, коль скоро все сущее даруется Богом, все блага должны быть равно и свободно доступны для каждого. Поэтому церковь, ограждая себя от подобной заразы, ловила нищенствующих и отправляла их на костер.

— Они ведь бродят по дорогам, — указал отец Медоуз, — вот она и забрела к нам, ну а уж мы спровадили ее на суд епископа. Девицу признали виновной, и теперь она снова здесь.

— Снова здесь? — возмущенно воскликнул монах.

— Ее препроводили сюда для сожжения, — поспешно пояснил отец Медоуз. — Казнь должны осуществить светские власти. Епископ хочет, чтобы народ увидел ее смерть и порадовался избавлению от зла.

Брат Томас нахмурился.

— Ты говоришь, что она была признана виновной в ереси и отправлена сюда на смерть, между тем она еще жива. Почему?

— Ее должны сжечь завтра, — зачастил священник. — Я ожидал отца Рубера. Он доминиканец, как и ты, и именно он уличил эту девицу в ереси. Может быть, он приболел? Так или иначе, я получил от него письмо, в котором объясняется, как следует разложить и разжечь костер.