Попович - Сергей Александрович Шаргунов

– Гениально! Роман воспитания, способный подготовить к жестоким экзаменам жизни. Так, кто еще?! – Аркадий Ильич наклонился вбок, плутовски приложив к уху пятерню: – Ась! – от брошенного словца по рядам побежали смешки.

– Потому что потом времени читать не будет! – раздалось с галёрки хрипловато-хулиганское.

Учитель со счастливым стоном повторил сказанное и сотрясся беззвучным хохотом, от которого его усы затрепетали отдельными ниточками, но, тут же выключив хохот, призывно рявкнул:

– Кто ещё?

– Это книга о любви, – спокойно сказала Леся, разложившая перед собой всё добро из портфеля.

– Правильно! – просиял Аркадий Ильич и принялся возбужденно разматывать тезис. – Это и правда книга о любви, но любви заведомо несчастной, неприкаянной, неутолённой, жадной…

– Да какая любовь… Там полный треш, все друг друга насилуют, – вмешался парень в толстовке и, накинув на голову капюшон, протянул: – Сучка не захочет – кобель не вскочит.

Класс заржал.

– А чё? Я цитирую, – для убедительности он потряс над партой планшетом. – Скажите!

– Подтверждаю… – не растерялся учитель, перекрывая общий шум. – И лучшего рекламного слогана, объясняющего роман, пожалуй, не сыскать. Потому что сучка не только Аксинья, но и Россия, и в каком-то смысле все жертвы страшных расправ сами притягивают их, как окончательное избавление, как избывание тоски. Все помнят, что такое витальность? – Он быстро кивнул: – Верно! От латинского “vitalis”. Животворящий. Таков жестокий юношеский максимализм книги, по-настоящему понять который можно, только самому будучи юным. А значит, – окинул всех умильным взглядом, – каким бы толстым и старым вам ни показался этот труд, – прихлопнул животик под мятой футболкой, мгновенно втянувшийся, как у трюкача, – сейчас самое время – энджой!

Он обернулся к электронной доске и синим стилусом жирно обвёл абзац, черневший на белом фоне:

– Вот ещё кое-что, тоже важное для понимания. Записываем. Миша, читайте вслух!

Одноклассники тщательно выводили простые и одновременно причудливые слова, сбивчиво зачитанные одним из них.

«Так необычайна и явна была сумасшедшая их связь, так исступлённо горели они бесстыдным полымем, людей не совестясь и не таясь, худея и чернея в лицах на глазах у соседей, что теперь на них при встречах почему-то стыдились люди смотреть».

– Записали? Готово? – Аркадий Ильич отряхнул плечи синего пиджака, под которым голубела футболка. – Давайте это обсудим.

Ребята стали шушукаться и переглядываться.

– А чё конкретно? – спросил кто-то с грубоватым смешком.

– А вот давайте конкретно.

– Просто такая сильная любовь, – отстранённо и веско сказала Леся.

– Ну-ка, пожалуйста, подробнее, – на этот раз Аркадию Ильичу было мало от неё одной фразы. – Почему их стыдились?

– Потому что они хотели быть друг с другом, а все вокруг были против.

– Прям на сто баллов! – присвистнул мальчик в зелёном спортивном костюме. Учитель перехватил его свист:

– А вы что скажете, Иван?

– Попадалово по-любасу… – проворчал тот сердито, разминая ухо двумя пальцами, и, подкрепляемый смехом дружков, добавил: – Любовь – сука…

– Хорошо, что все мы согласны по поводу силы и трагичности этой любви, – учитель выкатил переспелые, с розовыми трещинками белки глаз, – но, если вчитаться, любая любовь в этом романе превращается в боль и беду, и так до дурной бесконечности. Казак Степан, думая о ненавистном сопернике Гришке, убивает немецкого офицера, у которого в бумажнике – локон белокурых волос и фотография девушки. Любовь и война сливаются в одно поэтичное изуверство… Да, давайте, Лука!

Аркадий Ильич часто пикировался с Лукой, к которому относился с едва заметной иронией, и тот, чувствуя это и как учитель выделял Лесю, всё же снова и снова затевал с ним спор. Лука убеждал себя, что так оттачивает мысли о литературе.

– Люди их стыдились, – он огладил раскрытую тетрадь, – потому что они совершили грехопадение.

Он услышал смешки, но был к ним готов.

– Чё за падение? – хмуро спросил Фил, тёмно-смуглый качок, и вокруг развеселились ещё больше.

– Грехопадение, – нарочно, с вызовом повторил Лука.

– У кого упал? – завертелся худой Боря Гриценко с водянистыми глазами навыкате.

– У грека! – не выдержал учитель-острослов.

Луке нравилось говорить на уроке что-нибудь такое, проповедническое, что мог бы сказать отец и чего не хотелось бы говорить дома. Он говорил это несерьёзно, из странной, ему самому неясной вредности, из зуда противоречия, как будто боясь окончательно отломиться от родного берега и раствориться в мирском океане.

Ему было стыдновато показывать свою непохожесть на остальных, но в то же время приятно. Он не мог ничего с собой поделать и вдобавок знал, что Леся ценит это в нём – он не как все…

Ребята при первых же словах его проповеди начинали издеваться. Но их шутки были привычны.

Телефон, лежавший перед Лукой, осветился. Это Артём написал в общий чат: «Короч, батя купил кучу бухла. Водяра, текила, пивас. Винишко для девчонок. Будет топчик!»

– Грехопадение! – повторил учитель раскатисто. – Отец грозит, и запрещает, и даже бьёт, а Гришка всё равно уходит по ночам. Но на чьей стороне правда? Кто симпатичен? Кого жалко? Что, в конце концов, важнее: чувство или долг? Понимаете, какая штука… – Ильич обернулся к доске и повторил напевным голосом: – «Худея и чернея…» Греховная страсть сжигает их дотла! И это пламя…

– Адское! – вырвалось у Луки.

– Прекрасно! – не соглашаясь, Ильич почёсывал колечко уса. – Но тогда позвольте спросить: разве их запретная страсть – это бегство из рая? Или всё-таки из другого ада, который, как сказал мой любимый Честертон, есть концентрация нелюбви? Жить без любви вообще гораздо проще. В этом метафора всего романа: мир, закосневший в притворстве и запретах, обречён на крах, притягивает к себе ужасный и очистительный пожар.

Ильич, как с ним случалось, увлёкся и всё не мог остановиться, он явно наслаждался красотой парадоксов и своим решительным высоким голосом, которым выкладывал готовые фразы, словно и сам рассказывая урок какому-то учителю.

Им льстило, что он говорит с ними не просто как со взрослыми, но и как с равными и никогда никого не гасит, способен вытянуть и развить в блистательную тираду даже самый глупый ответ.

Школа гордилась Ильичом, он ездил по стране и миру с лекциями и мастер-классами, мелькал в соцсетях и на экране, но преподавание не бросал.

Мобильник перед Лукой не прекращал мигать обновлениями. Ребята, подкалывая друг друга, сообщали, кто что будет пить у Артёма.

Комок сырой бумажки клюнул Луку в шею. Кто посмел? Такого давно не было! Мерзкие белые мушки летали по классу, ими плевались из трубочек шариковых ручек, но Лука в этом не участвовал. Он вскинулся, озирая всех – никто не посмотрел ответно, а жёваный комочек лежал на парте. Лука брезгливо смахнул его углом тетради.

Он сделал вид, что ничего не случилось, и поднял руку.

– Да? – засёк