Матильда - Татьяна Богатырева

Она хронически не высыпалась. Получалось, что на сон неизменно оставалась всего пара часов, которые зачастую проходили у нее без сна: она лежала навзничь слушая, как дворники метут набережную, как поют утренние птицы, как беззвучно спит на соседней кровати Юля и улыбалась своим мыслям.

Она стала вкладывать в репетиции вдвое больше усилий: она не должна была быть хороша, но должна была быть лучшей. Первая русская балерина, которая сможет исполнять тридцать два фуэте. Первая и единственная в России. Государь ведь сказал ей: «Будь украшением и славой нашего балета!» Ее, Матильду, полюбил Государев сын. Вот не могло так быть! Но было!

Чем больше она узнавала Николая, тем больше находила в нем благих и занятных достоинств, их вкусы и интересы в конце концов стали совпадать: они учились друг у друга так же, как учились ради друг друга – такое стремление является безусловным преимуществом взаимной юной любви.

Николай много читал и обладал при этом уникальной памятью: увлекшись пересказом книги, он часто цитировал ей целые отрывки. Он много путешествовал и, несмотря на свой возраст, успел уже многое испробовать и повидать.

Он понимал и признавал безусловные достоинства логики и силы человеческого разума, удивительным образом совмещая их с иррациональным, мистическим мышлением. Он был суеверен и романтичен, впечатлителен и милосерден. Любой выбор давался ему нелегко, ему приходилось прилагать для этого усилия, при желании его возможно было убедить принять иную точку зрения. Матильда списывала на особенно острое чувство уважения и такта по отношению к чужому мнению.

Оставшись вдвоем, они могли спорить часами, и спор этот заканчивался взрывами веселого смеха, сходил на нет сам по себе, потому что ни один из собеседников не ставил перед собой цели победить.

Он столько раз просил Матильду обращаться к нему на «ты» и называть его так, как звали его домашние – Ники! Но Матильда до сих пор часто путалась, переходя с «ты» на «вы» и наоборот, что приводило к очередным взрывам веселья.

Однажды Николай вздумал исполнить партию Матильды из посделнего балета: повязал на голову платок, вооружился корзинкой из прихожей и попытался под бурные аплодисменты подвыпивших гостей изобразить одновременно и Красную Шапочку, и Волка. Смеясь, Матильда поспешила к нему на выручку – все-таки танцевать одновременно две роли задача почти неразрешимая, и уж точно не из легких.

– Балет – это ох как трудно! У меня бы не получилось! – дурачился он.

Помимо писем, были еще фотографии: Николай в костюме Онегина, Николай во время поездки в Японию. Вместе с письмами он пытался слать и привозить ей подарки, маленькие драгоценные знаки внимания. То злополучное колье времен неудавшегося свидания в царской палатке больше не появлялось, но зато появилась золотая брошь в виде птицы, бриллиантовый гарнитур, золотой браслет с сапфиром. Матильда решительно отказывалась от них.

– Не хочу, чтобы мне была от вас хоть какая-то… да любая выгода! Просто любите меня, Ники, этого достаточно! – путаясь и снова переходя на «вы» пыталась пояснить она, видя его искреннее огорчение.

– О, Маля, ты… – вздохнул Николай, – это совсем, совершенно другое. Я бы так хотел, чтобы это осталось у тебя. Прими хотя бы браслет.

Поколебавшись, Матильда взяла браслет. На нем она выгравировала две памятные для них даты: день первой их встречи еще в балетном училище, и день первого визита Николая Николая в дом Кшесинских.

Он показывал ей свои дневники, так они нашли запись о той самой первой встрече: «Ужинали с воспитанницами. Было очень хорошо». В дневниках они нашли и другие упоминания о Матильде, записи Николая о посещении балетов красносельского сезона, о «маленькой Кшесинской-младшей», смотрящей на него из окна.

Уходя от Матильды, Николай какое-то расстояние сначала проходил пешком, до оставленной где-нибудь неподалеку лошади. Пока что эти визиты удавалось скрывать, и отец, Великий Государь, живущий в то время с Николаем в Зимнем дворце, казалось бы, ни о чем не догадывался.

– Поздно возвращаться опасно, там все шпионы, – шутя говорил Николай, но в глазах его иногда мелькала тень тревоги.

Одним вечером, когда Матильда сидела с Николаем в гостиной, и они остались, наконец, наедине, несмотря на позднее время, в дверь раздался звонок. Горничная доложила, что почему-то пришел градоначальник – и спрашивает он Наследника! Матильда в панике вскочила. Николай же спокойно вышел в прихожую. Его не было несколько минут. Возвратившись, был спокоен, и только бледность выдавала его нервозность.

– Государь меня спрашивал.

– О, боже!

– Ему доложили, что я отбыл из дворца и где нахожусь – неизвестно. Градоначальник счел своим долгом мне об этом доложить.

(…значит, все-таки они знают!)

– Надо ехать, Маля.

– Да, да…

После его ухода Матильда, все эти дни запрещавшая себе думать о том будущем, которое ждет ее и Николая, все же нарушила свой собственный запрет и задумалась. Долго-долго просидела она на краешке стула, уперев руки в стол и закусив нижнюю губу в мучительном порыве, за окном уже совсем рассвело. Мысли ее были невеселыми.

Во время Страстной недели Николай не появлялся и не писал ей несколько дней. Любое его незапланированное отсутствие Матильда воспринимала близко к сердцу, не понимая, чего боится больше – того, что тайна их раскрыта, или же того, что Николаю наскучила эта ситуация, и он теперь тяготится обществом Матильды, избегает ее. И то, и другое не было правдой, она это понимала. И не допускала того, чтобы окружающие замечали в ней какое бы то ни было чувство, кроме спокойной, ясной уверенности в ее и его абсолютной правоте.

Из-за отца оба родителя Матильды принадлежали к римско-католической церкви. Отец свято чтил традиции: на Пасху он собственноручно готовил куличи – целых двенадцать штук, по числу святых апостолов – облаченный в забавный белый передник и с непременно новым, купленным на очередную Пасху деревянным корытом.

Стол украшался Агнцем Божьим, сделанным из масла, так же они вешали хоругвь – специальное праздничное полотно-знамя, символизирующее великую победу над Диаволом и смертью.

В Мтрастную субботу, по заведенному обычаю, дом Кшесинских должен был посетить ксендз – польский католический священник – чтобы благословить пасхальный стол.

Николай приехал в пятницу, на этот раз один, без гостей. Настроение вечера было задумчивым. И серьезным. Говорили они тихо, сидя рядом и плечами касаясь друг друга, как заговорщики, как беженцы, ожидающие поезд.

– Какой самый большой твой грех за жизнь, Маля?

Она задумалась.

– Не скажу, какой из них самый большой. Я точно помню первый.

– Ты поделишься им со мной?

– Да. Конечно, да, Ники. Я расскажу… Мне было четырнадцать, был конец лета, мы в Красицах – в нашем семейном имении. У меня день рождения в конце лета. Мы любим принимать гостей, отец мой настоящий хлебосол, а уж когда дни рождения и прочие праздники – гости у нас дома всегда. И всем хорошо. Но не суть. Был тогда такой англичанин, Макферсон. Мне он не нравился, вернее, нравился, но не как мужчина или что-то такое… В общем, я с ним кокетничала, но он не был мне нужен или интересен. В тот год он приехал к нам со своей невестой, и я почему-то так рассердилась! Мне она не понравилась совсем, не конкретно она, а то, что она вообще у него была. За ужином были фейерверки. Мы потом собрались за столом, и я нарочно села подле Макферсона и его невесты. И стала рассказывать, как люблю по утрам собирать грибы, в лесу рядом с домом, в аккурат до утреннего кофе. И все хожу одна, одна – и никто не составит мне компанию. Он, конечно, ответил, что был бы рад сходить за грибами со мною – а что ему еще оставалось делать? А мне того только и надо было. Я ответила ему, обращаясь, скорее, к его невесте: мол, если бы она дала ему на это разрешение, если она, конечно, своему жениху доверяет, то почему бы и не пойти, а вот хотя бы и завтра. Она разрешила. Да только грибы мы в то утро собирали плохо и почти ничего не собрали. Ты понимаешь… Он мне потом все писал длинные любовные письма, слал цветы и подарки, а свадьба их так и не состоялась…