Ашборнский пастор - Александр Дюма

Увы! Напрасно я собирала сведения, напрасно искала — я ничего не нашла.

Прошло две недели.

Свидание оказалось настолько мучительным, что я предпочла бы не видеть мою дочь, чем свидеться с ней таким образом снова.

Я получила от дочери два письма.

Она восприняла нашу встречу так же как я, поскольку не заговорила о следующем свидании.

Я сразу заметила, что эти письма прошли цензуру г-жи Уэллс.

Можно ли представить себе подобную мать? Мать, встававшую между любовью другой матери и ее дочери?!

В каждом из писем Бетси писала, что ей лучше.

Но для того чтобы я поверила таким утверждениям, эти письма должны были бы сами быть живыми, в то время как передо мной лежали всего лишь трупы писем.

Поэтому, ничуть меня не успокаивая, они глубоко меня печалили. Подобно блуждающим огонькам, пляшущим на могилах, огонькам, в которых чувствуется не тепло жизни, а дыхание смерти, эти письма, казалось мне, приходят сюда из загробного мира.

Прошло три недели, а затем и месяц.

Я получила от Бетси еще два письма.

Последнее пролежало два дня, но я так его и не открыла. Зачем?.. Однажды утром в мою комнату вошел незнакомец. Я держала в руке это

письмо Бетси, собираясь его развернуть.

Из конверта выступала часть письма, содержащая его последнюю строчку; наверное, то была фраза, которой Бетси завершала и все предыдущие письма: «До свидания, матушка; мне все лучше и лучше, и я очень счастлива у господина и госпожи Уэллс».

Как уже было сказано, в комнату вошел незнакомец.

— Вы мать мисс Элизабет? — спросил он.

— Да, сударь.

— Мисс Элизабет, проживающей в Милфорде в торговом доме господина Уэллса и компании? — продолжал он.

— Да, сударь, — подтвердила я. — Вы от моей дочери?

— Нет, сударыня, но я пришел, чтобы поговорить с вами о ней.

— О Боже! — вырвалось у меня. — Уж не стало ли ей хуже?

Он не ответил и молча огляделся, словно пытаясь определить благосостояние дома, куда он вошел.

Все содержалось в такой чистоте, что наша нищета могла показаться некоторым достатком.

— Сударыня, я врач из Милфорда, — заявил незнакомец.

— О сударь, что привело вас ко мне? — вся задрожав и сделав шаг к нему, спросила я.

— Человечность, сударыня.

— Садитесь, сударь, и рассказывайте, прошу вас.

— Сударыня, меня вызвали к господину Уэллсу…

— К Элизабет?

— Нет, сударыня… к одной из девиц Уэллс, которая заболела оспой.

— О Боже мой, и моя бедная Элизабет заразилась этой страшной болезнью?

— Нет, сударыня… но, прохаживаясь по дому, я имел случай увидеть вашу дочь…

— И что же, сударь?

— Не думаю, что воздух Милфорда хорош для нее.

— Увы, сударь, — прошептала я, — счастлив тот или та, кто может выбирать, каким воздухом дышать! Мы-то совсем не из их числа!

— Тем не менее, сударыня, — продолжал врач, — если этот воздух оказался бы роковым для вашей дочери, не могли бы вы кое-чем пожертвовать ради нее?

— Кое-чем пожертвовать? — воскликнула я. — О, если, нужно, я пожертвую собственной жизнью!

— Похоже, вы живете в достатке, — заметил врач. «Если я признаюсь ему в нашей нищете, он не будет говорить так откровенно», — подумала я. Однако и лгать мне не хотелось.

— Говорите со мной так, сударь, как если бы мы были богаты, — предложила я.

— Что же, если бы вы были богаты, сударыня, — продолжил мой гость, — то позвольте мне сказать, поступили бы весьма неразумно, разрешив вашему ребенку, такому слабому здоровьем, сидеть по десять часов в день, согнувшись над конторскими книгами. Таких условий и хорошее здоровье не выдержит, а у нее здоровье отнюдь не отличное.

— Значит, вы, сударь, считаете мою бедную девочку очень больной, не так ли?

— Я этого не говорю, сударыня; я говорю, что, сидя в закрытом помещении, уставая от работы, она губит себя; что и вне дома морской воздух убивает ее; ей был бы полезен климат более мягкий, такой, как на юге Франции или в Италии.

— Так юг Франции или Италия могли бы ее излечить?

— По крайней мере, это, быть может, помешало бы болезни развиться. Так что, если вы мне верите, соберите все ваши средства…

— Все наши средства, сударь! — вскричала я в отчаянии. — Но все наши средства не превышают трех гиней!

— О несчастная женщина! — в свою очередь воскликнул врач. — Что же я наговорил?! Что я наделал?!

— Таков ваш долг, сударь… Вас, людей науки, не касается, беден больной или богат; вы указываете, что необходимо предпринять, вот и все. Итак, теплые края, юг Франции или Италия, иначе моя дочь погибнет?

— Я этого не говорю… Если только она сможет вернуться сюда… воздух этой долины, зажатой двумя горами, не плох. К тому же заботы любящей матери — это уже великое дело в глазах Всевышнего.

— О, этими заботами, сударь, дочь не будет обделена, пусть даже мне придется просить милостыню! В конце концов, кто откажет мне в посильной помощи, когда я протяну руку и скажу: «Будьте милосердны, я мать и прошу ради дочери!»?

— Хорошо, — сказал врач, — вижу, что, к счастью, появился здесь вовремя и обращаюсь к сердцу одновременно нежному и сильному. Насколько в моих силах, я буду вам помогать моим лечением, моими визитами, моими советами; но… вашей дочери необходимо вернуться сюда, и чем скорее, тем лучше.

— О! — воскликнула я. — Только этого я и прошу, сударь; причем сразу же, сейчас же… Если бы вы знали, насколько этот наказ отвечает моим желаниям и как ваша воля согласуется с моими чувствами! Но вернут ли мне мою дочь господин и госпожа Уэллс?