Песнь Ахилла - Мадлен Миллер

– Да.

Она склонилась еще ниже, нависла надо мной. Ее рот был красной раной, будто вспоротый живот жертвенного животного – окровавленный, пророческий. За ним поблескивали зубы, острые, белые будто кость.

– Хорошо.

Беззаботно, словно себе под нос, она добавила:

– А ты скоро умрешь.

Она развернулась и нырнула в море, не оставив даже кругов на воде.

Я не сразу вернулся во дворец. Не мог. Вместо этого я пошел в оливковую рощу, присел среди узловатых стволов и падалицы. Она была далеко от моря. Сейчас я хотел скрыться от запаха соли.

А ты скоро умрешь. Она сказала это равнодушно, как нечто безусловное. Она не желала меня ему в спутники, но я не стоил того, чтобы меня убивать. Что такое для богини несколько десятилетий человеческой жизни – их даже и помехой не назовешь.

Ей хотелось, чтобы он стал богом. Она сказала это так просто, как нечто само собой разумеющееся. Бог. Этот образ у меня с ним совсем не вязался. Боги были холодными, далекими – далекими как луна, у них не было ничего общего с его яркими глазами, с теплым озорством его улыбок.

Она вынашивала честолюбивые замыслы. Даже полубога непросто сделать бессмертным. Такое, правда, уже случалось – с Гераклом, Орфеем, Орионом. Теперь они восседали в небе, воцарившись в созвездиях, наслаждаясь амброзией за столом у богов. Но эти мужи были сыновьями Зевса, их крепкие жилы полнились чистейшим божественным ихором. Фетида была меньшей из меньших божеств, всего-навсего морской нимфой. В сказаниях таким божествам приходилось пробивать себе дорогу с помощью изворотливости и лести, с помощью милостей от богов посильнее. Сами они ничего особенного не могли сделать. Только жить – вечно.

– О чем задумался?

Меня нашел Ахилл. В тихой рощице его голос прозвучал громко, но я даже не вздрогнул. Я почти ждал, что он придет. Я этого хотел.

– Ни о чем, – ответил я.

Это была неправда. Наверное, на такой вопрос и нельзя ответить правдой. Он уселся рядом, ноги босые, запыленные.

– Она сказала тебе, что ты скоро умрешь?

Я с изумлением взглянул на него.

– Да, – ответил я.

– Прости, – сказал он.

Ветер разносил над нами серые листья, слышались мягкие шлепки – падали оливки.

– Она хочет, чтобы ты был богом, – сказал я ему.

– Знаю.

Он поморщился от стыда, и вопреки всему на сердце у меня стало легче. Это было так по-мальчишески. И так по-человечески. Родители везде одинаковы.

Но вопрос по-прежнему ждал своего часа, и я не нашел бы себе места, пока не узнал ответ.

– Ты хочешь быть… – Я замолчал, борясь с собой, хоть и дал себе слово не колебаться. Я сидел в рощице, ждал, когда он меня найдет, и повторял этот самый вопрос. – Ты хочешь быть богом?

В полумраке его глаза казались темными. Не было видно золотых крапинок в зелени.

– Не знаю, – наконец ответил он. – Я не знаю, что это такое или как это бывает.

Он оглядел свои руки, обхватил колени.

– Мне хорошо здесь. Да и потом, когда это еще будет? Скоро?

Я растерялся. Я не знал, как становятся богами. Я был всего лишь смертным.

Он нахмурился, заговорил громче:

– Неужто правда есть такое место? Олимп? Она даже не знает, как ей это удастся. Только делает вид, будто знает. Думает, если я прославлюсь, тогда… – Он умолк.

Это я хотя бы мог понять.

– Тогда боги сами вознесут тебя.

Он кивнул. Но на мой вопрос он не ответил.

– Ахилл.

Он повернулся ко мне, с гневом, с каким-то сердитым замешательством во взгляде. Ему только недавно минуло двенадцать.

– Ты хочешь быть богом?

На этот раз вопрос дался мне легче.

– Пока нет, – ответил он.

Тяжесть в груди, о которой я и не подозревал, стала чуть легче. Значит, пока что я его не потеряю.

Он подпер подбородок ладонью, черты его лица нынче казались тоньше обычного, будто высеченными из мрамора.

– А вот героем я бы стал. И наверное, сумею. Если пророчество верно. Если будет война. Мать говорит, я превзошел даже Геракла.

Я не знал, что ему ответить. Я не знал, правда ли это или материнская предвзятость. Меня это пока что не заботило. Пока нет.

Он помолчал. И вдруг резко обернулся ко мне:

– А ты хотел бы быть богом?

Там, посреди мха и оливок, меня это только насмешило. Я рассмеялся, и через миг рассмеялся и он.

– Вот уж вряд ли, – сказал я ему.

Я встал, протянул ему руку. Он ухватился за нее, вскочил на ноги. Наши хитоны были пыльными, ноги у меня легонько покалывало от подсыхавшей на коже морской соли.

– На кухне есть смоквы. Я сам видел, – сказал он.

Нам было всего по двенадцать лет, мы были еще слишком малы, чтобы долго печалиться.

– Спорим, я съем больше твоего?

– Кто первый добежит?

Я расхохотался. Мы припустили во весь дух.