Александр Македонский. Пески Амона - Валерио Массимо Манфреди

Добычу из персидского лагеря и снятые с павших доспехи свалили посреди лагеря македонян. Люди Евмена производили инвентаризацию.

Пришел Александр вместе с Гефестионом и Селевком и уселся на скамеечку рядом с царским секретарем.

— Как твоя голова? — спросил тот, кивнув на внушительную повязку на голове царя — дело рук врача Филиппа.

— Неплохо, — ответил Александр, — но еще чуть-чуть, и было бы плохо. Если бы не Черный, я бы сегодня не радовался солнцу. Как видишь, — добавил он, указывая на богатую добычу, — тебе теперь нечего беспокоиться о деньгах. Здесь хватит на пропитание войска в течение месяца, если не больше; хватит и на жалованье наемникам.

— А себе ты ничего не хочешь забрать? — спросил Евмен.

— Нет. Но хотелось бы послать пурпурную ткань, ковры и шторы моей матери и что-нибудь сестре — например, эти персидские одежды. Клеопатре нравятся всякие необычные вещи.

— Будет исполнено, — согласился Евмен и дал указание слугам. — Что-нибудь еще?

— Да. Отбери триста комплектов доспехов, самых лучших, какие найдешь, и пошли в Афины, чтобы преподнесли богине Афине в Парфеноне. С посвящением.

— С посвящением… каким-то особенным?

— Разумеется. Пиши:

Александр и греки, за исключением спартанцев, отобрали эти доспехи у азиатских варваров.

— Хорошая оплеуха спартанцам, — прокомментировал Селевк.

— Ответ на ту, которую они дали мне, отказавшись участвовать в моем походе, — заметил царь. — Скоро они поймут, что на самом деле живут в захолустной деревне. А весь мир идет с Александром.

— Я распорядился, чтобы приехали Апеллес и Лисипп и сделали твое изображение верхом на коне, — сообщил Евмен. — Думаю, через несколько дней они высадятся в Ассах или Абидосе.

— Это меня не интересует, — сказал Александр. — А что мне хочется — это установить монумент нашим павшим в бою. Такой, какого еще не видывали. Создать его может один лишь Лисипп.

— Скоро узнаем также, какое впечатление произвела твоя победа на друзей и врагов, — вмешался Селевк. — Мне любопытно, что скажут жители Лампсака, не пожелавшие, чтобы ты их освобождал.

— Письмо моей матери уже отправили? — спросил Александр Евмена.

— Как только ты дал мне его. Сейчас оно уже на побережье. При благоприятном ветре будет в Македонии дня через три, не больше.

— Никто не связывался с нами со стороны персов?

— Никто.

— Странно… Я велел моим хирургам позаботиться об их раненых, а погибших похоронить с честью.

Евмен выгнул бровь.

— Если ты стараешься что-то мне сказать, говори, ради Зевса! — взорвался Александр.

— В этом-то и загвоздка, — вымолвил Евмен.

— Не понял.

— Персы не хоронят умерших.

— Что?

— Я тоже этого не знал, лишь вчера мне объяснил один пленный. Персы считают землю священной и священным также считают огонь, а труп для них нечист, и потому они полагают, что захоронение оскверняет землю, а сожжение оскверняет огонь, который для них является богом.

— Но… что же остается?

— Персы кладут тела умерших на горных вершинах или на крышах башен, где их клюют птицы и постепенно разлагает ветер и солнце. Эти сооружения они называют «башнями молчания».

Александр встал и направился к своему шатру. Евмен догадался, что делается у него в душе, и сделал друзьям знак не удерживать его.

Сам он пошел к царю только после захода солнца.

— Парменион приглашает тебя на ужин вместе со всеми нами, если ты соизволишь.

— Да, скажи ему, что я скоро приду.

— Не расстраивайся. Ты не мог себе представить…— произнес Евмен, видя, что царь все еще опечален.

— Дело не в том. Я думал…

— О чем?

— Об этом персидском обычае.

— Мне кажется, что он сохранился от ритуалов, восходящих к временам, когда персы были еще кочевниками.

— И в этом таится величие этого ритуала — в том, что обычай далеких предков не забывается. Друг мой, если мне придется пасть в бою, я бы, возможно, тоже захотел навсегда уснуть на башне молчания.