Ветер богов - Богдан Сушинский

— Не удивляйтесь, не решались. Над вами — спасительная тень величия фюрера, — почти строевым шагом прошлась у ее койки Магда Геббельс. — Жаль, что вы все еще не постигли этого.

— Вести себя в постели, как императрица, — пожалуй, единственное, что мне под силу, — не без горькой иронии заметила тогда Ева. — Но трудность заключается в том, что я хочу заставить себя почувствовать, что ложе, которое делю, в самом деле является ложем императора. И что оно освящено браком и любовью.

Рассмеялась Магда Геббельс коротко и зло.

— А кому и когда приходилось видеть императорское ложе, освященное браком и любовью, да к тому же недоступное для наложниц? — въедливо поинтересовалась она. — В каких таких историях каких миров вам удалось вычитать нечто подобное, моя милая? Если ложа императоров и были чем-то освящены, то лишь потом и слезами фрейлин, любовниц-аристократок и рабынь. Потом и слезами наложниц, фрейлейн Браун, — вот чем будет свято ваше ложе. И если вы до сих пор не способны подчинить себя этой жестокой неминуемости, то вам лучше отойти в тень, раствориться в толпе других женщин, исчезнуть из жизни фюрера, жизни рейха, а возможно, и своей собственной. — Магда подошла к окну и повела рукой по тому месту на стекле, к которому прикасалась ветка куста.

Ева приподнялась и наблюдала за ее поведением с трепетом девчушки, пред очи которой неожиданно явилась мудрая фея.

«Рейхсналожница» и сама не раз думала приблизительно о том же, о чем говорила сейчас Магда Геббельс, однако у нее это не оформлялось в такие жесткие суждения. Очевидно, она действительно не способна была прийти к той мысли, к тому пониманию ситуации, своей роли, к каким безоглядно подводила ее сейчас Магда.

— И все же боюсь, что у меня так не получится, — несмело молвила Ева. — При том, что я понимаю — в ваших словах кроется глубокий смысл…

— Тогда уходи! — резко бросила фрау Геббельс, стоя к ней вполоборота. — Подготовить тебе еще одну порцию снотворного? — решительно перешла она на «ты», и это сразу насторожило и смутило Браун. — Но такого, что никакие врачи спасти тебя не сумеют. Чтобы уж уходить, так уходить.

— Если понадобится, я позабочусь об этом сама.

— Сомневаюсь. Опыт показывает, что ты не в состоянии сделать решительные выводы из всего, что тебя окружает. Не способна понять, что если ты настоящая германка, если ты патриотка рейха — то должна подчинять свои личные интересы, не говоря уже о капризах, интересам Германии.

Ева растерянно молчала. Когда речь заходила об «интересах Германии», она предпочитала умолкать. К тому же Магда оказалась значительно тверже и бессердечнее, чем она предполагала.

Повернувшись к ней лицом, фрау Геббельс по-наполеоновски сложила руки на груди и молча смотрела на сидящую в постели Браун — растерянную, буквально раздавленную, и словно бы действительно ожидала, что та согласится на еще одну убийственную дозу снотворного. Но это уже было выше ее сил.

— Так вот, запомните, фрейлейн Браун, — вновь великодушно перешла Магда на «вы», — больше вы никогда не должны предпринимать ничего такого, что хоть в какой-то степени могло бы исказить образ вождя нашей партии.

— Исказить образ вождя? — машинально произнесла Ева.

— Никогда, если только вы действительно с нами, с теми, кто до конца готов идти за фюрером, отстаивая идеи национал-социализма, идеи Третьего рейха.

— Но я верю фюреру. Верю, как никто иной, — Ева молвила эти слова не из страха перед женой главного идеолога империи. Просто это была святая правда.

За время их знакомства отношение Браун к идеям Гитлера претерпело несколько изменений. Вначале она относилась к его бесконечным рассуждениям о чистоте расы, Великих Посвященных, чаше Грааля и всему прочему, как к забавным фантазиям чудака, которые великодушно прощала ему. Затем эти его бредни начали основательно раздражать ее, но Ева мужественно мирилась с ними, понимая, что постепенно они захватывают тысячи сторонников фюрера, а следовательно, позволяют ему создавать новую партию и делать политическую карьеру. А против карьеры Адольфа она никогда не возражала.

И лишь в последнее время она понемногу подпадала под гипноз его идей, речей, увлечений, постепенно соглашалась с тем, что Германии в самом деле нужно жизненное пространство, которое можно добыть только военными победами. И что очищение от евреев — это очищение от индивидуумов, недостойных пользоваться благами граждан рейха. И что поголовное истребление цыган — вовсе не убийство, а всего лишь санитарная чистка общества. И со многим другим.

— Как никто иной? Что же, возможно, это главное, чего я добивалась от вас, — заметила Магда. — Мне остается лишь поверить, что слова эти сказаны вами искренне.

— Можете не сомневаться.

— Не хотелось бы, фрейлейн Браун, не хотелось. Мне давно следовало поговорить с вами. Уж кто-кто, а мы с вами, жены и… впрочем… должны понимать друг друга. И доверять. Мне почему-то кажется, что в нашей судьбе много общего, — с лукавой хитрецой улыбнулась Геббельс. — Не столько в прошлом, сколько, возможно, в будущем. Да-да, в будущем. Поэтому не осуждаю ваши попытки покончить жизнь самоубийством. Надеясь при этом, что они были серьезными, а не игрой на нервах.

— Мне не хотелось бы, чтобы кто-нибудь из близких мне прибегал когда-нибудь к подобной «игре на нервах», — обиженно заметила Ева. Но Магда не слушала ее.

— Я почему завела разговор об этом? Да потому, что не раз прикидывала: а смогла бы я уйти из жизни по своей воле?

— Что вы, фрау Геббельс! У вас прекрасный муж, семья. Вы пользуетесь такой известностью…

— Дело не в муже и семье, — прервала ее бабий монолог Магда. — Все значительно серьезнее. О нашей судьбе речь идет лишь постольку, поскольку она связана с судьбой рейха. После того как к ордам русских, движущимся с Востока, присоединились орды, движущиеся с Запада, события стали развиваться значительно трагичнее, чем мы с вами могли предполагать. И кто знает, чем закончится война. А уж если она закончится нашим поражением…

— Такого не может быть, — пылко возразила Ева. — Возможно, перемирием, но Только не поражением.

Магда снисходительно улыбнулась. Уточнение показалось ей более чем наивным.

— И если уж война закончится нашим поражением… — упрямо повторила она, — неужели вы думаете, что нам простят все то, что..? В общем, вы понимаете, о чем я говорю. Как понимаете и то, что обсуждать подобные перспективы я позволяю себе только с вами.

— Ценю вашу откровенность, фрау Геббельс. Для меня она — полная неожиданность.

Магда вновь, теперь уже скорбно, улыбнулась каким-то своим мыслям, поспешно — слишком поспешно — попрощалась и направилась к двери…

— Так что ваш опыт ухода из жизни еще ох как пригодится, — обронила уже от двери.

— Не приведи господь!

— Причем ситуация может сложиться так, что не только вам одной[8].