Странники войны - Богдан Сушинский

— Хватит, — прервал его Андрей. — Через пятнадцать минут выступаем. — И вообще прекратите измываться над девушкой, ефрейтор. После всего того, что вы видели там, в сарае...

— Ну и что?.. Ну, было. Но ведь она не против, сам слышал. Да гори оно все церковными свечами! Пойди к ней. К тебе она больше льнет, а то уперлась — и ни в какую.

— Брось слюнявить, ефрейтор.

Да что ты заладил: «ефрейтор, ефрейтор»! К чертям собачьим! Здесь тебе не армия. Я уже давно забыл, что я ефрейтор. И ты для меня давно не офицер.

Резко оглянувшись, Беркут схватил Арзамасцева за ворот френча и, врезавшись большими пальцами в подбородок, буквально приподнял его на носках.

— Пока вы в армий, пока хотя бы числитесь ефрейтором Красной армии или просто военнообязанным, и тем более — пока идет война... в любой ситуации, даже на том свете офицер будет для вас офицером. А следовательно, командиром. И если я сдерживаюсь, глядя, как вы трясете поджилками при каждой мелкой стычке с врагом, то, по крайней мере, не заставляйте напоминать о вашем воинском долге сейчас, в это ласковое вечернее времечко. — Приподняв Арзамасцева еще выше, почти оторвав от земли, Андрей оттолкнул его с такой силой, что тот отлетел на несколько метров, ударился спиной об угол сарая и осел на землю.

— Матка боска, пан лейтенант-поручик! Зачем вы так?! — важно прошествовала мимо них Анна. Андрей даже не заметил, когда она спустилась с чердака. — Стоит ли ревновать? Все равно вы мне нравитесь больше. И ефрейтор знает об этом.

— При чем здесь вы? Вы ведь абсолютно ни при чем! У нас сугубо армейский разговор.

— Это когда шмайсерами решают, кому достанется пленница?

Беркут ничего не ответил, еще раз взглянул на гневно стиснувшего кулаки Арзамасцева и, бросив ему: «Захватишь автоматы. Не забудь магазины с патронами», направился к воротам усадьбы.

— В таком случае я не пойду с тобой, понял?! — вновь настиг его Кирилл. — Сам как-нибудь доберусь. Хоть до Украины, хоть до Камчатки. А тебя во время очередной заварушки, наподобие той, которую ты устроил здесь, в усадьбе, подвесят на сосне. И на этом твой побег завершится.

/ — Не исключено, — спокойно ответил Андрей, берясь за ручку калитки и внимательно осматривая руины ближайших сараев, кусты.

— Ну и поболтайся на ней! А с меня хватит. Лагерной баландой меня накормили, лагерным могильщиком был... Все! Гори оно церковными свечами!

— Успокоился? — все так же невозмутимо поинтересовался Беркут, входя во двор, но не закрывая калитку.

— Нет, не успокоился! Какого черта мы на каждом шагу встреваем в эти дурацкие стычки?! Я не знаю, кто ты, кто и как готовил тебя к войне. Может, тебя десять лет только для того и дрессировали, чтобы ты шастал по вражеским тылам и душил голыми руками. Но это твое дело, шастай. Только без меня. Ты говоришь: «Поджилками трясу». А какого черта мне лезть в лапы фашистов? Ради чего? Вот и в этой ситуации, что на хуторе... Ведь спокойно могли смыться в лес и переждать.

— ...Пока Зданиша, которого мы освободили, немцы повесят... А заодно и хозяина хутора. А хутор сожгут. Божест-вен-но, ефрейтор.

— Да какое мне дело? — вновь взорвался Арзамасцев. — Я что — Христос Спаситель?!

— Прекратить истерику! — резко осадил его лейтенант. — Никто меня десять лет не натаскивал. Просто я помню, что нахожусь на войне. Понятно: тебе хочется выжить. Но для этого нужно воевать так, чтобы спасения искали не мы, а немцы. Немцы, понял?

— Да понял, понял!

— Как видишь, простая, нехитрая тактика, — уже совсем добродушно добавил Беркут, похлопав его по плечу. — Оружие не забудь. Сейчас выезжаем.