Баллантайн - Уилбур Смит

Ее разбудили громкие крики отца. Лагерь окутывала непроглядная тьма, и на миг Робин почудилось, что она спит и видит кошмар. Доктор в панике вскочила на ноги, не понимая, где находится, и склонилась над носилками. Руки наткнулись на что-то большое и волосатое, вонявшее смертью и экскрементами, и этот запах тошнотворно смешивался со зловонием отцовской ноги.

Она завизжала, и зверь зарычал, приглушенно, сквозь стиснутые челюсти — так рычит волкодав, грызущий кость. Крики старика Баллантайна и ее визг подняли на ноги весь лагерь. Кто-то ткнул в пепел сторожевого костра факелом из сухой травы. Факел вспыхнул, и после полной темноты оранжевое пламя показалось ярким, как полуденное солнце.

Огромный горбатый зверь выволок Фуллера из носилок вместе с грудой одеял и тряпок. Он вцепился ему в ноги, и Робин услышала, как под могучими челюстями затрещали кости. Обезумев, доктор схватила топор, лежавший возле кучи дров, и ударила по темному бесформенному телу. От удара топор чуть не выпал из руки, гиена сдавленно взвыла.

От темноты и голода зверь осмелел. Сквозь одеяла просачивался вкус мяса; ощутив его, он не собирался выпускать добычу.

Зверь повернулся и зарычал на Робин. В свете пламени большие круглые глаза сверкали желтым огнем, ужасные желтые клыки вцепились в рукоятку топора, как челюсти капкана, в каких-то двух-трех сантиметрах от пальцев Робин. Самец старался вырвать топор у нее из рук, потом вернулся к добыче и снова сжал челюсти на истерзанном теле. Фуллер Баллантайн был так истощен, что стал легким, как ребенок, и гиена быстро потащила его к пролому в колючей изгороди.

Крича и зовя на помощь, женщина рванулась за зверем и схватила отца за плечи, а гиена вцепилась ему в живот. Женщина и зверь вырывали его друг у друга, гиена присела на задние лапы, ее шея вытянулась, тупые желтые клыки раздирали живот Фуллера Баллантайна.

Капрал-готтентот, одетый только в незастегнутые брюки, подбежал к огню, размахивая ружьем.

— Помогите, — визжала Робин.

Гиена подбиралась к колючей изгороди, ноги доктора скользили в пыли, и она не могла больше удерживать отца.

— Не стрелять! — завопила Робин. — Не стрелять!

Выстрел был опаснее, чем сам зверь.

Капрал подбежал и ударил гиену ружейным прикладом по голове. Раздался треск дерева и кости, и зверь разжал челюсти. Природная трусость наконец взяла верх над жадностью. Гиена неуклюже выбралась сквозь пролом в колючей изгороди и исчезла в ночи.

— О Боже милосердный, — прошептала Робин, когда отца несли обратно к носилкам. — Разве он мало страдал?

Фуллер Баллантайн прожил почти всю ночь. За час до зари этот крепкий и упорный человек расстался с жизнью, так и не придя в сознание. С ним умерла легенда, ушла целая эпоха. Робин словно оцепенела, все происходящее казалось ей нереальным. Она обмыла хрупкое бренное тело и обрядила для похорон.

Его похоронили у подножия дерева мукуси. Робин вырезала на коре:

ФУЛЛЕР МОРРИС БАЛЛАНТАЙН

3 ноября 1788 — 17 октября 1860

В те дни гиганты жили на Земле

Робин хотелось бы выгравировать эти слова в мраморе. Хотелось забальзамировать тело и отвезти туда, где оно должно находиться, — в Вестминстерское аббатство. Хотелось, чтобы перед смертью он хоть раз очнулся и узнал ее, хотелось облегчить его страдания. Робин снедало горе и терзало чувство вины.

Три дня они не сворачивали лагерь близ Дороги Гиены, и все три дня дочь Фуллера Баллантайна отрешенно просидела у свежего могильного холма под деревом мукуси. Она прогнала старого Карангу и даже маленькую Юбу: ей хотелось побыть одной.

На третий день Робин опустилась возле могилы на колени и произнесла вслух:

— В память о тебе, дорогой отец, приношу клятву. Клянусь, что, как и ты, посвящу всю жизнь этой земле и ее людям.

Она поднялась на ноги и стиснула зубы. Время траура миновало. Предстояло выполнить свой долг — спуститься по Дороге Гиены к морю и донести до всего мира свидетельства о чудовищах, которые по ней ходят.

Когда львы охотятся, антилопы это чувствуют. Их охватывает беспокойство; они щиплют траву урывками, каждые несколько секунд вскидывают головы, увенчанные изящными рогами, и застывают в чуткой недвижности, как не умеет никто, кроме антилоп, и только широкие, раструбами, уши непрестанно шевелятся; потом, едва касаясь земли, как горсть брошенных костей, с настороженным фырканьем рассыпаются по травянистой равнине — они чувствуют опасность, но не знают, с какой стороны она придет.

Старый Каранга обладал тем же инстинктом — ведь он был машона, пожирателем грязи, и поэтому, естественно, представлял собой добычу. Он первый почувствовал, что где-то поблизости ходят матабеле. Старик замолчал, встревожился и стал внимательнее смотреть по сторонам, чем заразил и остальных носильщиков.

Робин заметила, как он подобрал в траве обломанное перо страуса и с мрачным видом рассматривал его, поджимая губы и что-то бормоча про себя. Такое перо не могло выпасть из крыла птицы.

Ночью Каранга высказал свои страхи Робин.

— Они здесь, убийцы женщин, похитители детей… — Старик сплюнул в костер с показной храбростью, пустой, как ствол мертвого дерева.

— Ты под моей защитой, — успокоила его Робин. — Ты и весь караван.

Боевой отряд матабеле появился перед ними неожиданно, на заре — матабеле всегда нападают в эти часы.

Они выросли как из-под земли и окружили лагерь — могучая фаланга пятнистых щитов и качающихся перьев. В лучах восходящего солнца поблескивали широкие лезвия ассегаев. Старый Каранга растворился в ночи, с ним исчезли и все носильщики. В лагере не осталось никого, кроме готтентотов.

Предостережения Каранги оказались ненапрасными: все готтентоты выстроились за оградой с ружьями на изготовку, примкнув штыки.

Матабеле, окружившие лагерь, стояли молча, словно статуи из черного мрамора. Казалось, их тысячи и тысячи, хотя здравый смысл подсказывал Робин, что ее обманывают