Олимпия Клевская - Александр Дюма

— Герцог, это ты? — окликнул он.

— А это ты, граф? — отозвался герцог, отвечая вопросом на вопрос.

— Да что такое стряслось? — спросил Майи, торопливо идя навстречу всаднику.

— Ах, много чего, Майи, много чего… Однако известно ли тебе, что твои люди отказались отворить мне дверь?

— Не надо сердиться на них, герцог, они лишь буквально исполнили мой приказ: ты ведь знаешь, я здесь в моей скромной обители…

— Ну да, и ты ее запираешь на все засовы.

— Вот именно.

— Я это угадал, но если у тебя все заперто в доме…

— То что же?

— Так где, по-твоему, я мог бы с тобой побеседовать?

— Значит, есть нечто важное, что ты должен мне сказать?

— Черт возьми! Или ты думаешь, я без причины примчался бы сюда в полночь, чтобы приставать к тебе?

— Герцог, я не хочу, чтобы ты меня принимал за невежу, который не пускает своих приятелей на порог; слезай с коня, заходи в дом и постарайся хоть немного отдохнуть.

— А ужин будет?

— Как? Ты не ужинал?

— Нет, черт побери!

— Откуда же ты приехал?

— Прямо из Рамбуйе и успел проголодаться.

— Тем лучше!

— Интересно ты выразился, что ты имел в виду?

— Объяснить легко. Похоже, твои новости не столь ужасны, как я подумал сначала. Входи же, мой дорогой Пекиньи, входи и, если ты голоден, отужинай.

И он ввел герцога в дом; обеих лошадей определили в конюшню. Камердинеру поручили позаботиться о ночлеге слуги Пекиньи.

Майи провел ночного посетителя в залу на первом этаже, шепнув предварительно несколько слов на ухо своему камердинеру.

— Большой огонь в камине и маленькое угощение на столе, вот и все, — сказал Майи, — но не взыщи, ведь я не ждал столь важного гостя. Ну же, располагайся.

Пекиньи не заставил повторять это дважды: он действительно уселся в просторное кресло.

— Стало быть, ты только что из Рамбуйе? — начал Майи.

— Уже десять минут как прибыл оттуда.

— Как чувствует себя король?

— Более чем превосходно, граф. Ты ведь отослал своих людей, не так ли?

— У меня здесь только один камердинер — тот самый, которого ты видел; думаю, он сейчас занят, оказывает по долгу службы гостеприимство твоему.

— Двери заперты, верно?

— Разумеется. Так ты хочешь мне что-то сказать?

— У меня дело величайшей важности.

— Приступай же к нему.

— Тут вот что… Да, кстати, как поживает твоя жена? ;

— Очень хорошо.

— Тогда что за чертовщину мне говорили в Рамбуйе?

— Как, в Рамбуйе ходят толки о моей жене?

— Там только о ней и говорили.

— И что же именно? Не томи!

— Уверяют, будто ты хвалишься, что покинул ее.

— Трудно сказать, я ли ее покинул или она дала мне отставку. Но в конечном счете мы заключили договор о разрыве.

— Когда?

— Сегодня утром.

— И он подписан?

— Подписан.

— Все складывается превосходно. У нее еще не было времени привести договор в исполнение.

— С какой стати ты мне это говоришь?

— А ты не хочешь получить свою жену обратно?

— Я?

— Да; впрочем, об этом мы поговорим позже.

— Как? О чем ты, Пекиньи?

— Это так, подробность. И не надо мне было ее трогать, тут моя ошибка. Подробности, мой милый граф, должны оставаться на своих местах: если их сдвигают, это затемняет общую картину.

— Ну-ну, поговорим разумно, если это для тебя все-таки возможно.

— О, я очень серьезен. Но только, понимаешь, в этом положении…

— Каком еще положении?

— В том, в котором мы находимся. Это известие, что ты оставил графиню…

— А, проклятье!

— Не подозревай в моих словах ничего обидного, черт возьми, пожалуйста! Но, дорогой, графиня..

— Хорошо! Так что ты хотел сказать о графине?

— Это сама добродетель.

— Я убежден в этом, Пекиньи.

— Тогда зачем же было ее покидать?

— У нее тяжелый характер.

— Что тебе с того?

— Послушай, но это же меня тяготит, и еще как! Для меня это просто невыносимо.

— Потому что ты ее не выносишь.

— Да постыло это!

— Ах, дорогой, не стоит говорить о ней так дурно!

— Мне?

— Ты поступаешь неосмотрительно.

— Как, осмотрительность требует, чтобы я не отзывался дурно о своей жене?

— Да, это поставит тебя в затруднительное положение, когда придется к ней вернуться.

— Я тебя не понимаю.

— А между тем все совершенно ясно. Я советую тебе быть сдержаннее; если ты не последуешь моему совету, тебе же будет потом передо мной неловко. Но сначала скажи: мы можем быть вполне уверены, что здесь не найдется пары женских ушей, которые могли бы нас подслушать?

— Да, тысячу раз да, в этом можешь не сомневаться. Давай же, говори, а то я умираю от нетерпения, говори, я слушаю. Ну? Что еще не так?

— Видишь ли, оно не слишком удобно… произнести то, что я хочу тебе сказать.

— Ты меня встревожил. Что, король проведал о чем-нибудь?

— Насчет твоей жены?

— Насчет моей жены или любовницы.

— Скажи-ка, эта любовница, ты ее любишь?

— Конечно.

— Очень?

— Страстно.

— Дьявольщина! Это прискорбно.

— Что значит «прискорбно»? Прискорбно, что я люблю мою любовницу?

— Без сомнения; к тому же с твоей стороны нравственнее было бы любить жену.

— Говоря начистоту, дело вот в чем: жену я не люблю именно потому, что люблю другую.

— И эту возлюбленную, к которой ты пылаешь такой страстью, зовут…

— Олимпия Киевская.

— Олимпия Киевская! Мой бедный друг! Так ты говоришь, что безумно влюблен в нее?

— Без памяти.

— Ах-ах!

И Пекиньи почесал за ухом.