Баллантайн - Уилбур Смит

Я сделаю все, что в моих силах, чтобы задержать отплытие судна, хотя в настоящий момент не могу придумать, что мне предпринять. Если это письмо дойдет до Вас вовремя, для офицера Вашей смелости и опыта не представит трудностей перекрыть устье реки и захватить этот корабль, когда он попытается выйти в открытое море.

Если мы отплывем до Вашего прибытия, заклинаю Вас следовать тем же курсом, каким капитан «Гурона» обогнет мыс Доброй Надежды, а я буду молить Бога послать нам встречный ветер и неблагоприятную погоду, чтобы Вы смогли догнать нас».

Далее Робин изложила рассказ о своем пленении, об эпидемии, опустошившей загоны, о своем страхе и ненависти к работорговцам, приложила подробное описание их варварств и жестокостей и внезапно поняла, что ее отчет уже занял много страниц. Она начала последний абзац:

«Вы имели любезность выразить свою уверенность в том, что наши судьбы неким таинственным образом соединены. Я знаю, что Вы разделяете мою ненависть к этой гнусной торговле, и по этим причинам я беру на себя смелость воззвать к Вам, будучи уверенной, что Вы прислушаетесь к моему крику боли».

Робин снова прервалась, торопливо порылась в пенале и достала сережку, парную с той, которую она так много месяцев назад подарила Клинтону Кодрингтону.

«Прилагаю к письму знак моей дружбы и веры. Надеюсь, Вы его узнаете. Я каждый день буду всматриваться в море, ища на горизонте паруса Вашего замечательного корабля, спешащего в трудную минуту прийти на помощь мне и другим несчастным, ставшим моими невольными спутниками в этом окаянном, чудовищном путешествии».

Мисс Баллантайн поставила свою размашистую подпись и зашила сложенные страницы вместе с дешевой сережкой в лоскут грубой парусины.

Послать это письмо она могла только по одному адресу. Клинтон говорил, что у него есть приказ посетить остров Занзибар, и она знала, что консул Ее Величества на этом острове — человек твердый и цельный, убежденный противник работорговли, один из немногих, о ком ее отец, Фуллер Баллантайн, писал с симпатией и уважением.

Закончив работу, Робин спрятала небольшой парусиновый пакет за пояс юбки и вышла на палубу. Манго Сент-Джон, исхудавший и бледный, стоял на юте. Он шагнул к ней, но доктор сразу же отвернулась.

— Натаниэль, — окликнула она боцмана. — Я хочу посетить багалу. — Робин указала на арабскую дхоу, до сих пор стоявшую на якоре ниже «Гурона» по течению.

— Они готовятся поднять парус, мэм. — Натаниэль поднес ладонь ко лбу. — Отплывут раньше, чем мы успеем…

— И отплывут, если вы будете продолжать болтать, — отрезала Робин. — Прежде чем они уйдут, я должна проверить, не нужно ли им чего-нибудь.

Натаниэль взглянул на капитана. Мгновение поколебавшись, Манго согласно кивнул и отвернулся, продолжая наблюдать, как на борт сплошным потоком поднимаются рабы.

Капитан-араб, у которого едва хватило сил занять свое место у румпеля, приветствовал доктора с уважением и внимательно выслушал.

Натаниэль ждал ее в гичке, находившейся ниже палубы дхоу, и потому не мог видеть, что происходит на борту. Робин, убедившись, что случайный наблюдатель с «Гурона» не сможет их заметить, передала арабу брезентовый пакет, сопроводив его золотым английским совереном.

— Человек, которому вы доставите пакет, даст вам еще один соверен, — сказала она.

Араб попробовал монету на зуб и, тускло улыбнувшись, засунул ее в складки тюрбана.

— А я матабеле. Индуна двух тысяч воинов. Мое имя — Ганданг, сын Мзиликази, сына Зулу, и я пришел с блестящим копьем и красным сердцем.

Зуга с трудом понял слова молодого воина: он говорил быстро, интонации были непривычны для майора, но намерения индуны не оставляли сомнений. Голос его звучал твердо, с убийственной решимостью, кольцо длинных черных щитов стояло несокрушимо.

Зуга невольно выпрямился, расправил ноющие мышцы и, не дрогнув, встретил взгляд индуны. Они смотрели друг на друга, и Зуга поймал себя на том, что напрягает всю свою волю, все силы души, чтобы остановить руку индуны, сжимавшую копье. Майор знал, что стоит только взмахнуть широким блестящим лезвием, и две сотни ама-дода хлынут в крошечный лагерь. Все закончится очень быстро, сопротивление, которое смогут оказать Зуга и его маленький отряд, будет столь ничтожно, что победители даже не удостоят их последней милости и не удосужатся вспороть им животы.

Он знал, что лишь его твердый взгляд и бесстрашный вид сдерживают копье матабеле, но пауза затягивалась. В любую секунду мог прозвучать боевой клич. Нужно решать, что делать дальше и какие слова произнести в следующий миг, решать так серьезно, словно от этого зависит его жизнь, да, в сущности, так оно и было.

Ганданг с бесстрастным лицом разглядывал странного бледнолицего человека и, возможно, впервые за все годы, проведенные на службе у отца, не знал, что делать.

Человек, называвший себя Бакела, упомянул знакомые имена Тшеди и Манали; их с почтением произносил его отец, но это само по себе не смогло бы остановить его руку, приказ короля был ясен: всякий, кто ступит на Выжженные земли, должен умереть. Его останавливало не только это. Индуна знал, кто этот человек. О нем рассказывала девушка, которую он вскоре возьмет в жены. Белый человек был братом женщины, препоручившей Юбу его заботам. Эту женщину она называла амекази — матерью.

Лежа рядом с ним на циновке, Юба рассказывала о человеке по имени Бакела. Она говорила о нем с восторгом и благоговением, говорила, что он могучий охотник на слонов, воин, которому оказывает почести всемогущая королева, живущая далеко за широкими морями. Юба говорила, что этот Бакела — ее друг и защитник.

Поэтому Ганданг и не торопился отдать приказ:

— Булала! — Убейте их!

Индуна из племени матабеле никогда не прислушивается к женским словам и капризам. Даже если у него пятьдесят жен, их голоса для него все равно что бормотание волн на камнях в узких стремнинах реки Ньяти, мужчина не должен обращать на них