Жестокое милосердие - Богдан Сушинский

Вот из будки вышел дежурный. Без фуражки, с расстегнутым кителем, он запоздало бросился к шлагбауму и закрыл его, когда поезд уже буквально надвигался на переезд. Эшелон шел медленно и казался бесконечным. Все это время Беркут и часовой стояли друг против друга и, используя каждый просвет, старались присмотреться, оценить, выяснить намерения… Часовой даже присел, стараясь лучше разглядеть обер-лейтенанта, а затем еще с минуту как-то странно пританцовывал, словно эшелон отсрочил его объятия с другом детства.

Но когда наконец прогрохотал последний вагон, они еще несколько секунд продолжали стоять друг против друга, не в состоянии поверить, что никакой преграды между ними уже не существует и настала пора действовать.

Только сейчас Беркут заметил, как дежурный поспешно и неуклюже — из-за плеча, через голову — снимает карабин.

«Неужели они не понимают, что эту дуэль им не выиграть? — Лейтенанта всегда неприятно поражало неумение людей, взявшихся за оружие, вести себя в боевой обстановке. Неумение воевать. — Если уж они считают нас партизанами, то по крайней мере могли бы укрыться в домике или хотя бы залечь за насыпью».

— Вы почему стоите здесь один? — раздраженно спросил он, надвигаясь на часового. — Был четкий приказ дежурить на переездах по двое.

— Я этого не знал, господин обер-лейтенант, — медленно, словно во сне, прошлепал губами часовой, испытывающе глядя в глаза офицеру. И Беркут понял, что потребовать у него документы этот рядовой уже не решится. Теперь уже не решится. — Мне приказано. Вот, с железнодорожником…

— А о том, что бандиты захватили машину и мотоцикл и буквально терроризируют все окрестности, вы слышали?

— Так точно, господин обер-лейтенант. Но в нашей округе они еще не появлялись. Если бы они появились у переезда, мы бы закрыли шлагбаум и сообщили по телефону.

— Ага, дали бы они нам сообщить! — по-польски проворчал дежурный, сразу же потеряв интерес к офицеру и его людям, и, открыв шлагбаум, побрел к будке.

Лейтенант взглядом приказал Арзамасцеву и Корбачу: «За ним» и, все еще не отводя глаз от мешковатой фигуры железнодорожника, спросил у часового:

— Вы слышали, что он пробормотал, когда вы сказали, что сообщите о бандитах?

— Я не понимаю по-польски.

— Вот именно! — повысил голос обер-лейтенант. — А он по-немецки отлично понимает! И не только он один. И знает обо всех наших намерениях. Вы вообще-то доверяете ему? — взял он часового под руку.

— Никак нет, господин обер-лейтенант. Полякам я вообще не доверяю, кто бы они ни были.

В это время из домика донеслись шум, возня. Часовой резко оглянулся, вскинул автомат, но нажать на спусковой крючок не успел. Выхватив пистолет (лейтенант держал его не в кобуре, а в кармане), Беркут выстрелил ему в бок, придержал автомат и выстрелил еще раз. Неожиданно из домика вырвался железнодорожник и, разметав нападающих, бросился бежать к дороге, однако Андрей догнал его, сбил с ног, и когда тот, скорчившись, замер с испуганно поднятыми руками, скомандовал:

— Вставай! Никто не собирается тебя убивать. Ты ведь поляк?

— Да, господин офицер, истинный Бог…

— И служишь немцам, потому что заставила нужда?

— Истинный Бог, потому… — неуклюже, все еще не опуская рук, поднимался с колен железнодорожник.

— Объясни ему по-польски, что от него требуется, — сказал Беркут подоспевшему Корбачу. — Тебя он лучше поймет. Ефрейтор, тело часового — в домик, а сам — на пост вместо него!