Арминий. Пределы империи - Роберт Фаббри

Лишь позже я увидел, какой урон они нанесли, и это зрелище осталось со мной на всю жизнь, хотя с тех пор я был свидетелем куда более великих битв.

Когда их основное оружие еще находилось в воздухе, легионеры выхватили короткие мечи из ножен на правом бедре и, застигнув меня врасплох, перешли на бег. Я дернул Хлодохара за руку — он выглядел перепуганным, уверен, как и я сам, — и двинулся, чтобы не отставать от них; бежать было недалеко. Я почувствовал удар от столкновения двух сторон, содрогнувший тонкую линию легионеров, когда впервые за весь бой римляне издали короткий гортанный боевой клич.

А затем начались крики.

Я и раньше слышал вопли невыносимой муки — звук человека, сгорающего заживо в плетеной клетке над кострами богов, перенести непросто, — но этот крик был усилен десятикратно. Он доносился отовсюду, меняясь в нестройном, режущем слух хоре, и яростно сопровождался резким, звонким лязгом железа и глухим, гулким стуком дерева, словно сам Донар колотил своим молотом то по могучей наковальне, то по массивным вратам Вальхаллы. Тогда я понял: чтобы выжить, я должен молиться о победе римлян. Ибо ярость насилия была такова, что, дрогни их строй, любого, кто окажется позади, расчленят прежде, чем утихнет жажда крови.

Но кому из богов моего народа я мог молиться о победе римлян? Мне еще не было знакомо понятие иронии; будь я таким, как сейчас, думаю, я бы невесело усмехнулся и покачал головой над абсурдностью положения. Но тогда я поступил благоразумно: сжал амулет-молот Донара на шее и вознес туманную молитву о том, чтобы мы с братом выжили.

Затем римский строй начал движение вперед, и я, размахивая ножом и держа брата за руку, последовал за ним.

Солдаты второго ряда плотно прижимали щиты к спинам товарищей впереди, толкая их вперед, пока их мечи кололи в зазоры между щитами, поражая жизненно важные органы врагов и расчищая путь. Мало-помалу мы продвигались, пока я не заметил, что бойцы второго ряда бьют мечами вниз, и не понял, что теперь они переступают через тела павших врагов, добивая их наверняка. Вскоре мы продвинулись достаточно далеко, чтобы я оказался лицом к лицу с мертвецом — первым убитым в битве, которого я увидел; и это потрясло меня. Не тем, что он был мертв — зрелище привычное, — а тем, что, хотя его рука с мечом была отрублена, горло пробито, а светлая борода слиплась от крови, глаза его были широко открыты и выражали удивление. Проснувшись утром, он не ожидал смерти; он не ожидал умереть даже тогда, когда бросился на римский строй, и все же вот он — мертв. Как и многие другие, и германцы, и римляне, лежащие бездыханными на земле, он был застигнут врасплох. И я подумал: если бы он ожидал такой участи в столь незначительной стычке, какая сила заставила бы его идти навстречу гибели, когда выгода так ничтожна? Смерть приемлема лишь ради высоких идеалов, а эти жизни, потерянные в попытке уничтожить всего лишь центурию захватчиков, были потрачены впустую. Отец был прав: разрозненное сопротивление бесполезно; Германии нужна более смелая стратегия, великий замысел, где битвы будут эпическими, а смерть — платой за великую победу. То, что я наблюдал сейчас, было жалким зрелищем.

Я поднял взгляд от лица мертвеца, чувствуя отвращение, и на эти несколько мгновений раздумий мой страх забылся; но затем он нахлынул вновь, когда с резким нарастанием грохота битвы римский центр начал прогибаться.

Постепенно он подавался назад, растягивая линию, вынуждая некоторых солдат второго ряда заполнять бреши, и строй становился все более вогнутым.

А затем на мгновение он прорвался.

Прежде чем строй успел сомкнуть брешь, полдюжины воинов прорвались внутрь, всего в двадцати шагах от меня и брата, в то время как остатки второго ряда развернулись, чтобы защитить тыл. Оказавшись отрезанными от своего отряда и упершись в стену щитов, мешавшую пробиться назад к своим, воины свернули и рванули к нам, пытаясь обойти правый фланг римской линии. Я оцепенел при виде этих огромных, окровавленных людей, с рычанием несущихся на меня, с поднятыми длинными мечами и копьями, с которых капала густая кровь. Я стоял, застыв, обняв Хлодохара, с расширенными от ужаса глазами, и дрожащей рукой размахивал ножом перед приближающимися вестниками смерти.

Воздух вышибло из моих легких, когда меня сбили с ног, и в своем оцепеневшем состоянии я лишь через несколько мгновений понял, что упал вперед, а не назад, и лежу поверх Хлодохара. Я слышал ожесточенную схватку у себя над головой, горячая кровь брызнула мне на шею и волосы; отчаянные вопли умирающих в смертной муке заполнили мои чувства. Я открыл глаза и увидел отрубленную кисть, все еще сжимающую длинный меч, и римские военные сандалии; за ними лежали тела с бородами и длинными волосами. Пока я смотрел, еще один рухнул на землю с воем. Я пришел в себя и отпрянул назад, таща за собой брата, пока мы не выбрались из-под ног легионеров. Я поднялся на колени, когда последний из шести воинов упал, вывалив наружу внутренности, и увидел центуриона Сабина, понукающего восьмерых своих людей укрепить центр. Пока они спешили выполнить приказ, Сабин повернулся ко мне.

— Я думал, мы вас потеряли.

Меня все еще трясло, и, стыдно признаться, я почувствовал теплую влагу в штанах; мне удалось совладать с собой настолько, чтобы прохрипеть:

— Спасибо.

Сабин кивнул.

— Оставайся здесь. — С этими словами он рванул за своими людьми, чей добавленный вес позволил выпрямить римский строй; теперь он снова, как единое целое, двигался вперед.

Остальная часть боя слилась в пятно; сколько она длилась, я не знаю — полагаю, недолго, уж точно не так долго, как мне показалось. В конце концов я осознал, что наступила относительная тишина; крики умирающих сменились жалкими стонами раненых. Я огляделся и увидел легионеров, ходивших среди мертвых и увечных: они помогали своим и добивали врагов. Я поднялся на ноги, вздернув и Хлодохара, и побрел к Сабину, который руководил сбором римских мертвецов — всего их было около дюжины.

Сабин оглядел нас с ног до головы.

— Надеюсь, вы