Разорение Лангедока - Майкл Болдуин

Я старалась не терять головы. Здесь, в матушкиной комнате, я стояла на пороге Чистилища, у самых врат Ада. Дым смешивался с отвратительным запахом паленых копыт, горящей плоти – человеческой и лошадиной, внутренностей, крови, вороньего помета, а мухи роились над мертвыми телами такими тучами, что издали казались клубами ладана, – покуда не обдавали меня мертвой водою, с жужжанием проносясь мимо.

Высокий малый со спущенными рукавами отделился от хороводящихся вокруг мертвых тел. Лицо его было вытянутым, а нос – крючковатым, как клювы тех ворон, среди которых он кривлялся. Облизнувшись, стараясь достать языком как можно дальше, он хихикнул и выпалил:

– Вы – наш предводитель, лорд Мерден, наш хозяин и единственный командир. Среди нас нет ни одного воина, который мог бы осмелиться оспорить ваше право на эту маленькую язычницу, будь он простого звания или благородного происхождения.

Гула одобрения я не услышала – все явно ждали продолжения, напоминая мне зевак, внимающих зазывалам на ярмарке в попытке оценить остроумие их прибауток.

– Вы – наш вождь, вам и вести нас. Покажите, как это делать с девчонкой, милорд. Нацельте на нее свое орудие и научите нас пользоваться им по-благородному.

Остальные разразились криками одобрения.

– Ойль! – орали они на своем безобразном диалекте.

– Ой! Ойль! Вы – первый, милорд, а мы – за вами. Ее головка не так прочна, чтобы на ней стоять, – продолжал этот негодяй, – но мы готовы помочь и как-нибудь по-другому, вы только скажите. Ее плечики так и просят, чтобы их придавили к земле, а ручки и ножки – чтобы за них держали.

Раздавшееся в ответ ойканье, ойльканье и уиканье надо было слышать. Мною словно торговали на пиратском невольничьем рынке.

– Эта малышка – дочь благородной дамы, – заявил Мерден, – а если присмотреться, не такая она и малышка. Вы, мерзавцы, лишили меня возможности получить выкуп за ее мать, так что девчонка – моя. Мне с ней забавляться, мне и выкуп получать.

– Ваша – до утра, милорд! – выкрикнул какой-то малый с куриными ногами. – Быть первым – ваше право, а мы разыграем то, что останется.

– На палочках или соломинках, Мерден, длинных или коротких. Полюбуемся, как возьмешь ее ты, а затем…

– Затем придет и наш черед поскакать! А уж потом ты можешь получить выкуп за то, что от нее останется.

– А может, вы, благородные, и не знаете, как это делать с дамой?

Здесь они просто покатились со смеху.

– Это проще, чем с мальчиком, милорд. В том случае, если знать, что искать.

Дерзость говорившего вывела Мердена из себя. Он отпустил меня и так врезал наглецу, что тот покатился кубарем, а лицо его лопнуло от носа до уха.

Но утихомирить дружков оказалось не так-то просто. Один из них, тот самый, как мне показалось, с клювом вместо носа, который и начал все это, подскочил ко мне, вынуждая лорда Мердена вновь в меня вцепиться. Пялясь на меня так, что я смутилась, он содрал с себя одежду, обнажив при этом густые заросли волос, из которых, как голова и шея индюка из пары, торчало гнусное олицетворение его скотства. На вид эта штука казалась стертой и липкой, цвет ее включал все оттенки розового, за исключением тех мест, где она испачкалась ржавчиной от кольчуги – а может, ее покрывали веснушки, – и создавалось впечатление, что вся она чувствует себя так же неловко, как индюк, до которого наконец-то дошло, что его ощипали до последнего перышка.

Эта мерзость приближалась ко мне, сопя и плюясь, покуда Мерден не замахнулся на нее боевой перчаткой, после чего она потащила своего владельца к куче мертвых тел и нырнула в Констанс де Кулобр, которая лежала на самом верху. Вдруг мутные глаза Констанс открылись, затем открылся рот, а из него, как будто собираясь закулдыкать, полезла эта окровавленная шея или, по крайней мере, гребешок и бородка, и пока я поняла, что вижу язык Констанс, который, конечно, не в состоянии был произнести ни звука, я чуть с ума не сошла.

– Вы устыдили меня, храбрецы мои, – раздался голос Мердена. – Крестовый поход идет довольно медленно, а вы рветесь вперед. Вы не хотите, чтобы я отстал от вас, и, клянусь Девой Марией, так мы и поскачем – бок о бок и стремя в стремя, – я бы не сказал лишь: щека к щеке, потому что вы – гнусная шайка негодяев. Но сперва дайте Мердену шанс последовать примеру вон того малого, ибо сейчас я не вижу ничего, кроме его зада и яиц.

Речь Ублюдка заставила их закивать, потом засмеяться, а настоящие вопли одобрения он вызвал, когда поставил перед ними меня, сказав следующее:

– Вы хотите увидеть над ней мою раскачивающуюся задницу? Так вы ее увидите. Освободите нам местечко, и пусть кто-нибудь поможет мне расстегнуть кольчугу, в то время как остальные сдерут с девчонки одежду.

Восторженный вопль, последовавший за этими словами, распугал всю оставшуюся живность: куры слетели со стропил, те немногие лошади, которые еще не паслись на привязи снаружи, разбежались, а все вороны исчезли в мгновение ока. Что до мух, то я не обращала на них внимания – мне было не до того. Грязным лапам этих убийц на себе я предпочла бы слепней и испражнения, но лапы уже вовсю шарили по моему телу. Они же срывали одежды с остальных женщин, почему бы не сделать то же и со мной?

С того самого момента единственное, что оставалось мне, – это молчание. От мысли, что я наконец-то в их распоряжении, у некоторых, осмелюсь сказать, перехватило дыхание. Так или иначе, кричат-то обычно женщины, а я не собиралась этого делать, в чем и преуспела. Помню, в голове у меня вертелась одна-единственная мысль, да и та совершенно идиотская: я задавала себе вопрос, почему соседи не спешат мне на помощь, – ведь к этой минуте они должны знать, что происходит. С тех пор я стала свидетельницей многих случаев наподобие этого и, конечно, вполне могу ответить, почему соседи никогда не придут на помощь, даже если женщины отчаянно кричат, а животные мечутся по полям. Соседи могут перевязать раны или похоронить, но им и в голову не придет отправиться в Ад с тобой заодно.

Я же оказалась в аду. Я уже говорила, что не только домашние птицы, но и те, другие – предвестницы несчастья, разлетелись от воплей вцепившихся в меня мерзавцев. Часть моей одежды тоже слетела,