Наследник из Калькутты - Роберт Александрович Штильмарк

Этот бывалый матрос, отставший от своего корабля и пропивший в таверне последние гроши, пустился провожать британского благодетеля до самого рейда. Они сели в шлюпку, и матрос доставил мистера Кремпфлоу до борта «Эльмионы». По дороге матрос развлекал джентльмена юмористическими историями о своих житейских неудачах в Ливорно.

Когда последняя шлюпка пришвартовалась к трапу «Эльмионы», оказалось, что один из опытных матросов верхней команды не вернулся на борт корабля, вероятно окончив свои дни в какой-нибудь портовой драке.

Капитан и боцман не подозревали, что на берегу два довольно почтенных джентльмена, говорившие по‑итальянски с грубыми ошибками, долго убеждали этого матроса не возвращаться на корабль и в конце концов подкрепили свою просьбу весьма увесистым и звонким доводом. Матрос взял деньги, сунул руки в карманы и забыл об «Эльмионе». А веснушчатый провожатый мистера Кремпфлоу перед самым отходом судна обратился с поклоном к боцману и предложил ему свои услуги в качестве матроса верхней команды.

— Бумаги‑то у тебя в порядке? — подозрительно осведомился боцман.

— В полном порядке, маат,[129] добрые гамбургские бумаги. Удостоверяют мою беспорочную службу на корабле «Альтона».

— Фамилия?

— Таумель. Ханс Вилли Таумель, маат.

— Немец?

— Гамбуржец, маат.

— Давай бумаги.

Матрос достал из‑за пазухи бумаги, и боцман, прочитав их, отправился к капитану.

Когда Кремпфлоу вышел из своей каюты, чтобы бросить прощальный взгляд на Ливорно, с высоты нижней реи фок‑мачты ему подмигнул новый член экипажа матрос верхней команды Ханс Вилли Таумель. Мистер Кремпфлоу, успевший уже освежиться на ветру и горько пожалеть о лишних скуди, истраченных в порыве напрасной щедрости, сердито отвернулся от веселого немца.

Вскоре к этому разбитному парню подошел рябой и сутулый кок, оказавшийся соотечественником Ханса. Он обратился к новому матросу на языке Шиллера и Гете, но Ханс хлопнул кока ладонью по спине, оскалил белоснежные зубы и весело заявил, что в итальянских водах он решительно намерен изъясняться только на языке прекрасных портовых мадонн этой страны.

— Успеем наговориться по‑немецки в Альтоне, друг! — закончил он свою тираду. — «Эх, Гамбург-Альтона, последняя крона…» — запел он звонко, отходя от земляка на другой конец палубы.

Сдав свою вахту, Ханс поинтересовался у стюарда, нельзя ли пропустить маленький глоток чего-нибудь живительного. Стюард строго посмотрел на Таумеля и заявил, что матросу следовало бы «покончить с этим еще на суше».

— Впрочем, господин из четвертой каюты заказал себе бутылку вина. Снеси, может, счастье тебе улыбнется, — смягчившись, сказал стюард матросу.

Обрадованный матрос подхватил поднос с бутылкой и стаканами; ловко балансируя на гладких половицах коридора, он постучал в дверь. В каюте сидел унылого вида господин и двое его слуг.

Один из слуг приоткрыл дверь. При виде матроса лицо пассажира утратило свое унылое выражение. Он широко улыбнулся вошедшему. Матрос торопливо обнял его и сердечно пожал руки обоим «слугам».

— Мне нельзя задерживаться у вас… Все идет хорошо, Джордж. Но тебе обязательно нужно изменить лицо: Кремпфлоу может тебя узнать. Дика, слава богу, он не знает.

— Ни я, ни Антони не собираемся выходить из каюты. Наша работа начнется в Марселе, когда он высадится.

— Удалось ли тебе, Джордж, говорить с доктором Буотти?

— Да, мы с Антони были у него в гостинице. Он очень удручен, боится, что Кремпфлоу водит его за нос.

— А следят за Кремпфлоу люди доктора Буотти?

— Нет, представь себе, Томми, что нет. Он очень удивился, когда я рассказал ему, что кто‑то тайно следит за Кремпфлоу. Но слуга доктора Буотти, Джиованни, дал нам нить. Старик убежден, что духовник графа, патер Фульвио ди Граччиолани, путает карты. У отца Фульвио есть служка, Луиджи Гринелли, молодой монах. Это худощавый человек с острым подбородком и крючковатым носом. Над левой бровью у него след от старого ожога. Короче говоря, замеченный нами крючконосый человек, который теперь следит за Кремпфлоу, — это и есть Гринелли. Здесь, на корабле, у него отдельная каюта. Он сам идет нам в руки.

— А нищий старик, что наблюдал за Кремпфлоу у «Четырех мавров», тоже на корабле?

— Нет, старика я не заметил среди пассажиров.

— Ты, Джордж, назвал себя и Антони синьору Буотти?

— Меня он сам узнал сразу. Отнесся он к нам не особенно доверчиво. Я просил его никому не говорить о нашей встрече; сослался на свой побег из Англии. Он обещал молчать, поблагодарил за предостережение против Кремпфлоу, но держался сухо.

— Ты предложил ему наши услуги для розысков?

— Это было бы неосторожно. Буотти сбит с толку и склонен к подозрительности. Если бы я сделал ему такое предложение, он заподозрил бы в нас шайку мошенников…

— Я должен уходить. Скажите мне еще: в какой каюте Луиджи Гринелли?

— Вторая дверь справа от кают-компании. Каюта Кремпфлоу — почти напротив нее. Теперь беги, матрос Ханс Вилли Таумель!

Когда веснушчатый матрос доставил на подносе серебряную монету, корабельный буфетчик одобрительно посмотрел на Ханса Вилли Таумеля и осведомился, достался ли ему глоток.

— Не буду скрывать истины, синьор, — отвечал тот, смиренно потупляя взор, — глоток мне достался.

— Однако ты ловкий парень, — промолвил буфетчик, пряча монету. — Забегай ко мне в свободные от вахты часы и если поможешь мне держать в чистоте посуду, то не пожалеешь.

— О синьор, вы благородный человек! Это я давно понял по вашему лицу. Я растроган, ибо вижу, что вы сразу вознаграждаете добродетель, как только встречаете ее. Располагайте мною, и вы останетесь довольны, не будь я Хансом Вилли Таумелем.

— Первый раз встречаю такого расторопного немца! — пробормотал итальянец-буфетчик, глядя вслед удаляющемуся матросу.

Следующие дни медленного плавания и сложных маневров «Эльмионы» мистер Кремпфлоу редко показывался на палубе. Он изнывал в каюте от морской болезни и врачевал свой недуг коньяком и лимонным соком.

На закате четвертых суток плавания «Эльмиона» покидала рейд Тулона. До Марселя оставалось менее сорока миль. В быстро густеющих сумерках мигал позади тулонский маяк. Вершина Монфарона[130] уже сливалась с небом. Море успокоилось, «Эльмиону» чуть-чуть покачивало. На мачтах горели сигнальные огни.

Поздним вечером матрос Ханс Таумель, сдав вахту, сидел в каморке стюарда. Хозяин вздремнул. Прислушиваясь к звукам в коридоре, чтобы не прозевать вызова в какую-нибудь из кают, матрос различил скрип открываемой двери. Пассажир второй каюты от салона вышел в тесный коридор. Там горели две свечи, и длинная тень человека легла на половицы. Ханс Вилли Таумель осторожно наклонил голову к оконцу для выдачи посуды и краем глаза разглядел характерный профиль Луиджи Гринелли. Пассажир на цыпочках подошел к первой от салона каюте, занимаемой мистером Кремпфлоу, склонился к замочной скважине и очень тихо постучался. Дверь открылась и впустила Луиджи. Изнутри дважды щелкнул замок.

Матрос