Земля Священного Огня - Гордон Догерти

— Стр-строиться, л-лицом... — отрывистое бормотание замерло в горле и вызвало лишь недоуменные взгляды его людей. Отвращение к себе теперь душило сердце.

Но его позор длился недолго, так как Император Юлиан вновь взял дело в свои руки.

— Строиться! Лицом к врагу! — крикнул Юлиан, ударив пятками своего белого жеребца, отчего зверь встал на дыбы и заржал. Буцины были поднесены к губам, рога завыли над рядами, неистово замахали штандарты. Словно серебряная змея, разрозненная масса отступающих римлян собралась воедино и развернулась, образуя широкую и глубокую линию, обращенную на восток. Они выставили стену из побитых щитов и лес копий. На каждом фланге ала примерно из пятисот конных лучников заерзала в седлах, накладывая стрелы на тетиву и щурясь под краями шлемов, выцеливая врага. Эти римские всадники были надежно защищены чешуйчатыми доспехами и вооружены лучшими композитными луками, но сегодня они встретили достойного соперника.

Боевого клича Императора Юлиана хватило, чтобы выбить страх из многих тысяч римских сердец. Но не из сердца Иовиана. Находясь на правом фланге римлян, он и его императорские гвардейцы стояли в первом ряду. Язык его сморщился и совершенно пересох, а мочевой пузырь, казалось, готов был лопнуть. Сегодня битвы не избежать. Белые вспышки замелькали перед глазами, и он почувствовал, как внутренности превращаются в жижу, когда увидел выстроившихся перед ними всадников саваран. Сплошная стена клибанариев; всадники в железных масках, не выказывающие ни капли человечности, броня везде, где должна быть плоть, и высокие остроконечные шлемы с развевающимися плюмажами. Тысячи их. Остро заточенные пики, удерживаемые двумя руками. Гибкие скакуны, облаченные в железные латы и чешуйчатые попоны. Всадники выбрали цели, а затем с улюлюкающим боевым кличем пустили своих скрежещущих зубами, брызжущих пеной коней в атаку рысью.

Иовиан взревел — но не с дерзким вызовом, как императорские гвардейцы вокруг него, а от полнейшего, животного ужаса. Он крепко зажмурился, чувствуя омерзение к собственному трусливому нутру. В этой тьме малодушия ему показалось, что испепеляющий зной на мгновение отступил. Он приоткрыл один глаз и увидел, что небо почернело: лазурь скрылась за грозовой тучей персидских стрел, которая на миг зависла в зените, прежде чем обрушиться вниз стаей железных хищников. Ноги Иовиана онемели и отказывались подчиняться первобытному инстинкту, требующему бежать. Он остолбенело смотрел, как люди вокруг рассыпаются в стороны: кто-то ломал строй, кто-то пятился, пытаясь уклониться от смертельного града. Они не слышали крика императора Юлиана, призывавшего держать строй. Стрелы вонзались в спины, шеи и конечности. Тонкая алая взвесь повисла в воздухе над охваченными паникой римскими рядами, и сотни солдат пали. Иовиан дрожал, не веря своим глазам: стрелы торчали в земле и в трупах вокруг него, но сам он был невредим. Затем он услышал, как снова завыли персидские боевые рога, и увидел блеск тысяч вражеских пик, опускающихся в горизонтальное положение, словно вытянутые обвиняющие персты. Всадники-клибанарии прижались к седлам и пустили коней в галоп. Персидские стрелы размягчили римские ряды, теперь же копья должны были изрубить легионы в куски.

Иовиан встретился взглядом с нечеловеческими прорезями маски всадника, несущегося прямо на него, сжал висящий на шее амулет Хрисмон — единственное, что придавало ему хоть каплю смелости, — и издал прощальный вопль, когда лавина саваран врезалась в римский строй. Все кончилось в одну вспышку стали. Удар выбил копье из рук Иовиана и сбил его с ног. Небо и земля поменялись местами, копыта и сапоги прогремели мимо, пыль и кровь забили горло, ослепляя его. Затем он почувствовал, как яростно содрогается земля. Воздух наполнился трубным ревом огромных бивненосных тварей. А следом грянул страшный хор хруста костей, разрываемой плоти и человеческих воплей. Наконец, словно морской отлив, все стихло, и он провалился в небытие.

Он полагал, что долгая тьма, последовавшая за этим, и была смертью. Но он все еще что-то чувствовал. Раскалывающую боль в голове. Затем далекий, глухой крик прорезал мрак.

— Император Юлиан убит! Бросайте оружие, и, быть может, они пощадят нас!

В своем смятении Иовиан гадал, были ли это голоса мертвых, сопровождающих его в загробную жизнь. Возможно, его преданность христианскому Богу оказалась благоразумной. Потом он понял, что плывет или, возможно, его несут. Он вложил все силы в попытку пошевелиться, но с губ сорвался лишь болезненный стон.

— Комес доместикорум — он жив, — произнес чей-то голос.

— Значит, нет сомнений в том, что должно произойти, — добавил другой.

Наконец Иовиан с трудом разлепил глаза. Он лежал на походной койке в рваной, прокопченной римской палатке. Гвардейцы смотрели на него — круг грязных, окровавленных и угрюмых лиц. Ближайший из них шагнул вперед и сунул ему в руки белую мантию и венок. Иовиан уставился на темно-красное пятно на животе мантии — кровь императора Юлиана.

Затем, как один, гвардейцы подняли руки, чтобы отсалютовать, и крикнули:

— Император!

Он поднял на них взгляд. Ужас, какого он еще не знал, стиснул его сердце.

***

Шло утро после битвы. Рассветный воздух был уже теплым и все еще пропитанным запахом разложения и смерти. Туча птиц-падальщиков с криками кружила над головой. Потрепанные остатки римской армии жались к берегам Тигра, съежившись в массе наспех поставленных палаток и ветхих частоколов, прижатые к реке линией саваран, охватившей их подобно рогам быка. Из римского лагеря вышла группа из восьмидесяти человек, пересекла короткий участок ничейной земли и вошла в самое сердце вражеского стана.

Походка Иовиана под пристальным вниманием стольких глаз была неловкой и неровной. Множество персидских воинов, чьи силуэты вырисовывались на фоне зари, злобно взирали на него, и он чувствовал, как взгляды его собственных людей жгут спину. Таков был его первый долг, как посоветовали ему солдаты: встретиться с Шапуром и просить о мире. Пыль щипала ноздри, воздух огнем обжигал легкие. Его белые императорские одежды уже промокли от пота. Привычного бурдюка вина этим утром оказалось недостаточно. Чтобы унять боль от боевых ран и успокоить нервы, ему потребовалось два. И все же его била дрожь.

Море персидских воинов расступилось перед ним, открывая огромный шатер в центре их позиций. Трепещущие знамена-драфши окружали шатер, а один великолепный стяг венчал его, изображая золотую звезду, вспыхивающую на пурпурном фоне. Это был Драфш Кавиан, высший символ мощи Сасанидской Персии. На вершине знамени — там, где римские легионы водружали своих серебряных орлов, — парил ширококрылый ангел-хранитель, полуорёл-получеловек; это был Фаравахар, священный образ зороастрийской веры. Даже это безжизненное изваяние, казалось, взирало на Иовиана свысока, разжигая неуверенность в его душе.

Он