Земля Священного Огня - Гордон Догерти

призвал на помощь жалкие крохи мужества, и они двинулись дальше, пока не достигли входа в шатер. Там их встретили взглядами двое высоких широкоплечих телохранителей. Это были пуштикбаны, цвет армии саваран и личная стража шахиншаха. На них были безупречные железные шлемы, украшенные искусно сделанными крыльями по бокам, чешуйчатые и латные доспехи, железные кольца на руках; они держали покрытые бронзой копья и щиты. Как и всадники-клибанарии, они носили железные маски, скрывавшие все, кроме блеска стальных глаз в прорезях. У каждого на перевязи висел шамшир — клинки с ячеистыми рукоятями были вычищены после вчерашней сечи.

Иовиан замер перед ними, и его восемьдесят гвардейцев остановились позади. Он провел рукой по своему багровому лицу; налитые кровью глаза выпучились, губы дрожали. Теперь он был Императором Рима, богатым сверх всякого воображения, обладателем несказанной власти. И несмотря на все это, он не желал ничего больше, чем развернуться и бежать отсюда прочь. В своем воображении он видел воды Тигра, представлял, как бросается в его пенный поток, барахтаясь, чтобы добраться до другого берега. Пока он стоял безмолвно, стреляя глазами в этом приступе трусливого наваждения, по толпе пробежал ропот. Наконец два воина-пуштикбана откинули полог шатра. Вышел пожилой мужчина — разменявший, как прикинул Иовиан, уже шестой десяток. Он носил поразительный позолоченный череп барана со шкурой в качестве короны, а его широкое лицо было жестким и неумолимым, под стать барану. Седые волосы густыми тугими локонами спадали на плечи, борода была так же тщательно ухожена и умащена. От мужчины исходил приятный аромат душистого воска, пробивающийся сквозь вонь смерти. Изумрудно-пурпурная шелковая мантия облегала его плечи. Это был Шапур II, Царь Царей, Шахиншах всей Персии. Ужас Иовиана стал свирепым, словно волчата грызлись в его животе.

Шапур скользнул по Иовиану остекленевшим взглядом своих карих глаз, прежде чем опуститься на одно колено и простереться ниц, чтобы поцеловать пыль.

Иовиан нахмурился, мысли его метались. Тут один из гвардейцев больно ткнул его локтем в спину. Он тотчас осознал свою ошибку, поспешно упал на колено, а затем тоже лег плашмя, прижавшись губами к пыли. Таков был персидский обычай — знак уважения между противниками. Шапур поднялся первым, затем повернулся к шатру и жестом пригласил Иовиана внутрь.

Иовиан шагнул вперед, оставив гвардейцев позади. Внутри было приятно прохладно, пространство освещалось лишь мягким оранжевым сиянием дневного света, проникающего сквозь ткань. Приторный цветочный аромат струился от тлеющих конусов благовоний, услаждая воздух. Вдоль стен шатра были разложены военные трофеи, стояли рамы с натянутыми шкурами животных, древние щиты и скрещенные копья. В центре шатра стоял приземистый дубовый стол, за которым находилась странная пара. Одним был седовласый воин, могучий как бык, почти такой же старый, как Шапур; его широкое лицо исказилось от боли, а дыхание вырывалось с влажным хрипом. На животе у него была окровавленная повязка, едва прикрывавшая то, что выглядело как смертельная рана после вчерашней битвы, а поверх был надет красный шелковый халат, скрепленный брошью с изображением золотого льва. Другой был щуплым человеком с острым взглядом, одетым в синий шелк, и его Иовиан мог сравнить лишь с болезненной птицей-падальщиком. Он был лыс, кожа на черепе и лице была бледной и натянутой так тонко, что подчеркивала каждый контур костей и каждую змеящуюся вену. Глаза его были золотыми. Нос загибался острым клювом над тонкими бесцветными губами.

Шапур опустился на колени рядом с этой парой, затем жестом пригласил Иовиана сесть напротив. После этого шахиншах поочередно указал на раненого воина и иссохшего лысого человека:

— Кир, спахбад сатрапии Персида, и Рамак, архимаг этих земель, присоединятся к нашим переговорам.

Кир коротко кивнул, тогда как Рамак оставался неподвижен, словно изваяние, и его глаза, казалось, ощупывали Иовиана.

Иовиан неловко опустился на колени напротив них. Едва устроившись, он впился взглядом в серебряный кубок с темно-красным вином, который раб поставил перед ним. Он высунул язык, чтобы смочить губы, и уже потянулся к чаше, когда Шапур заговорил по-гречески:

— Мы встретились при скорбных обстоятельствах, римский брат.

Иовиан отдернул руку от кубка, проклиная свои трясущиеся пальцы. Во рту пересохло как никогда. Он заерзал, пытаясь сесть прямо и согнать страх с лица, но верхняя губа нервно дергалась.

— Ваши армии разбиты, — продолжил Шапур, — бежать вам некуда. Персидская сталь и темные, холодные глубины Тигра держат вас в капкане. Так как же мне поступить?

— Полагаю, мы сможем найти решение этой проблемы, персидский брат? — прохрипел Иовиан в ответ.

— О, я уверен, что сможем, — сказал Шапур. — На своем веку я видел много храбрых римлян, осмелившихся вторгнуться в эти земли. Я устал от их безрассудства и от того, что проливаю их кровь.

В уме Иовиана прозвучала колкость: «А ваши армии столь же часто и весело маршировали в римскую Анатолию и Сирию, объявляя эти земли своими по праву предков». Но страх сковал его прежде, чем он смог набраться смелости озвучить это, и потому он лишь кивнул.

— Я знаю мысли, что пляшут в вашем разуме, римлянин. Как владыкам востока и запада, нам обоим есть чем гордиться, но еще больше того, чего стоит стыдиться, — добавил Шапур; взгляд его стал отрешенным, а в словах проскользнула нотка покорности судьбе.

На драгоценное мгновение Иовиан почувствовал, как страх чуть отступил. Эта легендарная фигура, столь долго ведшая Персию и ее армии подобно богу, выглядела утомленной. Однако Кир и Рамак, казалось, не разделяли меланхолии своего шахиншаха. Кир смотрел с едва сдерживаемой гримасой, его презрение к Иовиану было очевидным. Архимаг Рамак, однако, озадачивал его больше всего. Этот человек изучал его пристально, словно читал мысли, как свиток. Затем архимаг перевел взгляд на Шапура, и Иовиан задался вопросом, может ли он так же легко читать великого Царя Царей. «Любопытное создание», — заключил Иовиан. Он схватил кубок и жадно глотнул вина, стремясь смыть свою тревогу.

Шапур продолжил:

— Борьба бесконечна: Рим терзает наши границы, а затем Персия вынуждена бить в ответ по римским. Туда и обратно. Опечаленные отцы взирают из загробного мира, как сыновья повторяют их глупости. — Он умолк, взгляд его снова стал далеким, словно он оказался во власти бури неприятных воспоминаний. Наконец он стряхнул с себя хандру, и его глаза вновь встретились с глазами Иовиана. — Сегодня в этой вечной борьбе господствует Персия. — Он помолчал мгновение, принимая молчание Иовиана как согласие, затем подвинул к нему стопку бумаг. На ней были начертаны два отрывка — один на