Самозванец - Сергей Шхиян

— Тот кодекс давно отменили, а статья в народной памяти осталась. Теперь, то есть не теперь, конечно, а в мое время, о тогдашних незаконных арестах говорят открыто. Правда споры идут, сколько людей пострадало, кто считает что десятки миллионов, кто десятки тысяч.

— Я этого не знаю, только много нас было, очень много.

— У нас теперь строй поменялся, кончилась власть советов.

— И хорошо, пусть народ хоть вздохнет спокойно. Нельзя долго жить в такой жестокости. Никаких людей на такие Голгофы не хватит. Я и то стараюсь все забыть. Таких ужасов насмотрелась, каких даже тут не увидишь.

— Как же вы здесь выжили, ведь совсем другое время, все другое?

— Ничего, жизнь не хуже, чем там у вас, работай и проживешь. Есть, конечно, свои минусы, а так что же, Русь всегда Русь. А радиво я и тогда не уважала и здесь без него обхожусь.

— А что такое радиво? — вмешался в разговор изнывающий от любопытства Ваня.

— Радиво-то? Так, одно баловство, болтало невесть что с утра да вечера.

— Кто болтал? Бабы? — попробовал сам понять, о чем тут идет у нас речь, рында.

— Всякое болтало, и как бабы, и как мужики, а еще песни пело.

— Как скоморохи? — уточнил въедливый парнишка.

— По всякому, а иногда и хорошо, душевно пело. Я песни с детства любила.

Разговор переходил в такую форму, когда каждый говорит о своем, не понимая собеседника.

— За что же вас посадили?

— Кто ж его знает, за что. Следователь говорил, что мост я хотела взорвать, а так сама не знаю. Какой у нас в степи мост. Я сама с Актюбинской области, село Птахи. Не доводилось слышать?

— Нет, не слышал.

— Вот и тут никто о нем не слышал. Поди, еще и нет его на земле.

— А муж у вас кем был, тоже зеком?

— Нет, он местный. Хороший человек был, только Господь детей нам не дал, а сам-то он третьего года от чумы помер. Много тогда народа поумирало. Вот и мой.

Все что говорило эта женщина, казалось таким простым и естественным: жила в одном времени, попала в другое, приспособилась, вышла замуж, прожила большую часть жизни. То же было бы и в ее законном времени, не окажись обстоятельства так жестоки, что в средних веках оказалось жить лучше, чем в просвещенном, с радио, а потом и телевизором двадцатом веке.

— А как вы научились гадать? — задал я занимающий меня вопрос. — Я сам после перемещения в прошлое обрел экстрасенсорные способности.

Она не поняла, что я такое приобрел, ответила за себя:

— Не знаю, получилось, и все. Вот и когда на тебя гадала, поняла, что тебя здесь вроде бы как и нет.

— А я, правда, воеводой стану? — опять вмешался в разговор Ваня.

— Станешь, если до того не помрешь. Помни, что я тебе сказала: сменится два царя, а третий тебя отметит. Если конечно, до того времени жив будешь. Много у тебя на пути терниев окажется.

— А кем быть лучше — воеводой или попом? — задал Ваня злободневный для себя вопрос.

— Не мешай нам, — остановил я любознательность будущего военачальника. — Кем станешь, тем и станешь! А вы не сможете погадать мне на одну женщину?

— Зазнобу, что ли?

— Жену. Мы с ней разминулись и во времени, и в возрасте. Меня недавно ранили, так было мне вроде бы как видение, что она меня спасла от смерти. Только теперь стала совсем старухой, хотя раньше была моложе меня.

— Такого я не понимаю, но если хочешь, попробую. Без самой фигуры редко получается, нужно в воде тело намочить, чтобы вода-то про тебя все узнала и запомнила. Ну, как на патефоне пластинка, — научно объяснила она. — Но если будешь думать о ней, жене-то, то, может, что и выйдет. Только как же так случилось, что ты сам не знаешь, видел жену или нет?

— Меня ранил один человек, вот этот, будущий полководец, позвал на помощь проезжих людей. Те отвезли меня в имение какого-то воеводы. Я был без памяти, но в голове застряло, что находилась в том имении старуха, которая прежде была моей женой.

— Мудрено все это. Так сразу и не поймешь. Да что делать, попробуем, попытка не пытка.

Мы вернулись в избу, и она попросила Ваню принести из сеней бадью и воду. Тот бросился выполнять просьбу. Сапруниха, как и вчера, зажгла восковую свечу. Я на правах почти короткого знакомого и «земляка» подошел и смотрел, как воск, капая в холодную воду, причудливыми пятнами застывает на воде. Ничего, что в этих мутных картинах вызывало хоть какие-то ассоциации, я не увидел. Конечно, при желании в них можно было найти сходство с чем угодно, но с таким же успехом можно было бы гадать, и глядя на облака.

Женщина, не отвлекаясь, всматривалась в появляющиеся на воде фигуры, сосредоточено морщила лоб, потом стерла тыльной стороной ладони со лба крупные капли выступившего пота и укоризненно посмотрела на меня:

— Ты плохо думаешь, я ничего не вижу.

Она была права, я все это время думал не об Але, а о процессе гадания. Пришлось перестраиваться и сосредоточиться на прошлом. Я вспомнил нашу первую встречу, когда в помещичьей бане впервые увидел хрупкую, стройную девушку, стыдившуюся своей наготы и в то же время стесняющуюся собственной стыдливости.

Сапруниха начала что-то беззвучно шептать, лицо ее напряглось, помолодело, она уперлась руками в стол, на котором стояла бадья с водой, и закрыла глаза. Так она простояла довольно долго, потом сделалась обычной, присела на лавку.

— Ну, что, — нетерпеливо спросил Ваня, которого все эти фокусы с мистикой очень заинтересовали, — получилось?

Хозяйка посмотрела сначала на меня, потом на парня, ответила:

— Жива твоя супруга, здорова. Только, видать, не захотела, чтобы ты ее старой увидел. Какой бабе такое приятно! Ты вон какой молодой и гладкий, а она старая старуха!

— Все равно, — не очень уверенно сказал я, словно разговаривал не с гадалкой, а женой. — У нас есть, был, ну, в общем, сын, да и вообще…

— Мне кажется, вы еще увидитесь, — перебила меня Сапруниха, — когда опять будете молодыми.

— Это как же так? Она же теперь постарела, — Удивился я, но сообразил, что встретиться мы можем, если опять будет случай перекочевать в иную эпоху, во времена, когда Аля еще не состарилась.

Потом я отвлекся и представил, что ко мне вдруг подойдет какой-то дряхлый старец и окажется, что это я сам лет через пятьдесят. Кто знает, может ли такое случится, чтобы одно физическое тело столкнулось в одном месте и одном времени со своим, даже не знаю, как это назвать, фантомом?

— Как люди старятся, молодеют и вообще сюда попадают, я не знаю, мало училась. Вот ты бы поговорил с Анастасией Андреевной, той женщиной, что меня сюда из лагеря отправила, она тебе все объяснила, а я в школу мало ходила. Читать и писать еще умею, но и то по нашему, по новому, а ихние, — она кивнула на Ваню, — старые буквы плохо понимаю.