Казаки-разбойники - Юрий Волошин

Через два дня сотня Боровского покинула пределы Франции, вышла к Рейну и переправилась через него. Вскоре казаки узнали расположение некоторых сил имперцев и спустя две недели оказались в составе своего корпуса.

Поскольку казакам дали несколько дней роздыха, Лука с Якимом разыскали свой старый обоз и появились среди старых товарищей. Расспросов было столько, что хватило бы и на месяц. Однако Лука был неразговорчив, а Яким сказал в ответ на недоуменные вопросы обозников:

– Рана у него никак не заживет, а тут еще случай в одной усадьбе. После этого он и примолк. Ничего, пройдет.

– Лука, что там у тебя случилось? – участливо спросил Макей, по-отечески заглянув в глаза молодому казаку.

Тот помялся, но потом оживился и поведал о случившемся.

– Это и все?! – с удивлением воскликнул старый казак. – И ты от этого раскис? Удивляешь, Лука! Брось даже думать об этой безделице! Забудь!

– Не забывается, дядько Макей. Все думаю, что мы на татар да на ляхов зубы точим за их набеги и зверства, а сами творим так же!

– Так ведь война, сынок! Куда от нее денешься. Люди еще не научились обходиться без войн. Так и живем. И не забивай голову мусором. Он никогда тебе не поможет, сынок! Охолонь, успокойся! Еще не такое увидишь!

– Голова и у меня так считает, а в сердце все одно тоска и печаль, – ответил Лука, а в его голосе старый казак заметил искренность и пожалел его.

– Вином все это залить не можешь, так что потерпи малость. Со временем это пройдет. Ты хоть узнал ее имя, хлопец?

– Ничего не знаю. Ни имени, ни местности, ничего, дядько Макей! Самому обидно становится, что не подумал об этом раньше. Но теперь поздно. А сердце щемит и ноет.

– Все пройдет, сынку. Впереди многое может произойти, и времени пройдет достаточно. А время – хороший лекарь. Оно все лечит. Пройдет, Лука.

Теплота, с которой говорил старый казак, сильно взбодрила Луку. Он улыбнулся одним краем лица и ответил:

– Спасибо, дядько Макей, за добрые слова. Ты меня утешил. Спасибо!

– Э, хлопец! Не расстраивайся! Все сгладится, хоть и не все забывается.

Осенью часть казаков с двумя тысячами хорватов были вынуждены отправиться на Рейн к французской границе. На этот раз его старые друзья-обозники были в составе отряда в тысячу сабель. И теперь Лука с Якимом частенько встречались с ними.

Рана на щеке у Луки наконец зажила, но шрам оказался заметным. Пришлось отпустить светло-коричневую бороду, которая росла все же медленно и не так густо, как хотелось бы. И все же шрам был скрыт. Лука даже иногда подбривал бороду на манер французов, за что получал много насмешек.

Отряд несколько раз участвовал в мелких боях с французами. Лука даже встретил после одного такого боя пленного, очень похожего на того юнца, которого он пощадил, ударив лишь плашмя, и потом отпустил. Но это оказалась ошибкой. Пленный был не тот юнец.

Отряд часто дробился на сотни и совершал длительные походы в глубину французской территории, громя коммуникации и пути снабжения армий и отрядов союзницы Швеции.

Лука воевал теперь в составе двухсотенного отряда под общим началом Боровского. И тот после гибели одного десятника назначил Луку на его место. Это вызвало у старых казаков некоторое недовольство, но Лука оказался покладистым и рассудительным командиром. И что важно, сильно переживал за своих казаков, часто спорил с сотниками, доказывая чрезмерную опасность того или иного приказа, грозящего большими потерями.

– Ты, Лука, долго не засидишься на десятнике, враз слетишь, – как-то раз проговорил казак с седыми усами и кустистыми бровями бывалого вояки по прозвищу Губа. – Таких начальство не жалует. И как это тебя такого пан Боровский поставил десятником?

– Я и сам не держусь за эту должность, Губа. Пусть идет, как получится.

– Однако буду жалеть, коль тебя сместят, хлопец, – заметил Губа.

– Невелика потеря, – отмахнулся Лука, но слова Губы заставили его призадуматься, что же он такого делает, что может стать неугодным начальникам.

Отряд медленно продвигался на юго-запад, опустошая ближние деревни и громя малые гарнизоны и отряды французов. Эти отряды, набранные из крестьян или бродяг, при первых признаках опасности старались побыстрее разбежаться.