Севастополист - Георгий Панкратов

– Боюсь, все не так просто, – сказала она. – Хотя бы вспомните, какой высоты Башня!

– От земли до неба, – не задумываясь сказал я.

– Так подойди к краю проспекта и взгляни наверх.

Проспект был огражден от остальной территории невысоким, с половину человеческого роста, прозрачным ограждением. За ним росли деревья, стояли довольно высокие скалы, по которым стекала вода. Но впереди вырисовывались очертания крупных помещений – возможно, там было то же, что и напротив, в проемах за зеркальной стеной. Но меня интересовал потолок. Или то, что в этих масштабах можно было назвать потолком. Нас всех интересовало, где заканчивается уровень.

– Там слишком много всего летает, – простодушно сказал Инкерман. – И блестит.

– Вижу, – твердо ответил я.

Это так и было. Я не смог бы посчитать этажи, элементарно сбившись. Наверху они становились едва различимы, превратившись в темные полоски. Но тем не менее они заканчивались. Там, в вышине, я видел что-то похожее на небо, только странного цвета: темно-оранжевого, больше похожего на коричневый. Мне даже казалось, что оно настоящее и на нем, как и у нас в Севастополе, неподвижно висят облака.

– Это не уровни, – Фе произнесла вслух мысль, которая уже родилась в моей голове. – Это все – один уровень. Все эти этажи.

– А машинки? – рассмеялся Инкерман. – Посмотрите, как они летают?

– Только вдоль, – кивнул я. – Похоже, я понимаю… Они передвигаются только по этажу.

– Ага, и совсем на твою не похожи!

– Моя вообще не летает, – пожал плечами я.

– Ой, нет, – вставила Евпатория. – По городу-то только так летала!

– Тоже, как ни крути, уровень, – улыбнулась Фе. – Можно сказать, нулевой.

– Выходит, они только соединяют проспекты, – протянул разочарованно Инкерман. – Чтобы пешком не обходить по всему периметру.

– Ага, – кивнул я. – Или не объезжать на колесах.

– Смотрите! – истошно крикнула Керчь. Мне не доводилось слышать от нее не то что крика – повышенного голоса. Да что там, я вообще не слышал от нее таких живых, ярких, изумленных эмоций, словно она впервые раскрыла глаза и увидела мир. Впрочем, отчасти оно так и было.

– Корабль! – вскрикнули вслед за Керчью, кажется, и все мы.

Электроморе

И вправду, то, что я принял за очертание гигантского дома в центральной зоне уровня, похоже, было настоящим кораблем. Корабли я видел только на картинках. Они были у нас в городе задолго до моего появления, но потом стали строить более удобные лодки; до нашей секретной транспортировки в Башню я был уверен, что лодки нужны севастопольцам лишь для развлечения: покачаться на волнах, пройти пару раз возвратную линию, да снова домой, выращивать овощи и цветы. Куда нам плыть на кораблях? На Левом море слишком мало места, на Правом… кому на Правом нужны корабли? Но кому они нужны здесь, в Башне? Это был интересный вопрос. Неужели внутри здания, пусть и такого гигантского, есть собственное море? Это казалось уже слишком.

– Мы должны посмотреть! – сказала Керчь. – Это же корабль, настоящий корабль!

– А это? – Инкерман показал на проход в зеркальной стене. – Да и вообще, у нас миссия – нужно искать лампы.

– Нас никто не торопит, – решил я. – Пойдем смотреть корабль.

Мое слово в компании часто оказывалось решающим. Бывало, что после него еще спорили, но поступали в итоге так, как говорил я. Это были мои друзья, и я любил их, но принимать решения часто приходилось мне – не знаю, почему уж так сложилось, неопределенность была нормой нашей жизни. Но, возможно, по этой причине я и нравился Фе с Евпаторией. Корабль был огромным, и казалось, что он совсем рядом, но идти до него пришлось прилично. Я помню, мы мало говорили друг с другом, все происходившее казалось чем-то вроде сна. Каждый хотел захватить побольше новой реальности, пропустить ее через себя, надышаться ею. Шум в голове стих: я довольно быстро адаптировался к масштабам уровня и толпам людей вокруг.

Я рассматривал их, не скрывая удивления – здесь редко можно было встретить похожих друг на друга людей. Не все были одеты пестро, не все выглядели красавцами и красавицами, и, конечно, не все привлекали внимание громким голосом или странным поведением. Но все они были необычны – каждый по-своему, порой я даже не мог объяснить чем, просто понимал: в городе я никогда бы не встретил такого человека. Словно та жизнь и эта исключали друг друга, не могли пересечься ни в чем, даже в самой малости: я не видел Севастополя в лицах этих людей, в их глазах. То и дело проносились белоколесники, как я назвал их про себя. Они отражались в зеркальной стене и тут же исчезали из поля зрения; при этом проносились в обе стороны, но никогда не сталкивались друг с другом – на такой скорости столкновение могло привести к печальным последствиям. Присмотревшись, я заметил, что для их движения вдоль всей зеркальной стены очерчена довольно жирная и яркая белая дорожка. Еще одна, тоньше и тусклее, разделяла направления сторон.

– Ты бы прокатился на этой штуке? – спросил я у Инкермана.

– О, я бы прокатился здесь на твоем авто! Представь, как было бы круто! Не дорога – мечта! Круче Широкоморки… Вж-ж, вж-ж-ж! – Он принялся изображать звук машины, ревущей на высокой скорости.

– Ага, – вяло отозвался я. – Мечтай! Здесь и пешком-то не протолкнешься.

Разглядывая людей, я понял, что большинство из них расслаблены – нервная пара, встретившаяся мне первой, оказалась здесь скорее исключением. Не все слова были мне понятны, но в основном все эти люди обсуждали то, как перемещались или планировали переместиться между разными проходами в зеркальной стене. Похоже, что это было их главным, а может, и единственным занятием.

– Простите, простите, – услышал я рядом с собой. – Совсем не смотрит, куда идет.

– Ничего, – улыбнулась Фе. Я увидел, как она гладит по голове совсем маленькую девочку. На нас смотрела женщина в синем платье с изображением большого, во всю грудь и живот, цветка.

– Еще раз простите, – повторила женщина, схватила девочку и растворилась в людском потоке.

– Да что вы, ничего, – продолжала Фе, не замечая, что говорит это уже мне, а не исчезнувшей женщине.

– Ты заметила, как много здесь маленьких людей? – спросил я.

– В городе каждый думает, – встрял Инкерман, – как решиться на столь ответственный шаг – заделать. А здесь, похоже, не парятся.

Инкерман говорил правду: в городе немного сторонились маленьких людей, спеша отдать их в ласпи. От них еще было сложно ждать помощи по хозяйству, они в основном бегали по дворам, норовили топтать цветы, а при небосмотрах могли кричать или