Караван в Хиву - Владимир Буртовой

– Кенжем юрта? – негромко переспросил он и рукой махнул в сторону севера, откуда пришел их караван.

Теперь Герасим понял – киргизы спрашивают, есть ли у него детишки в его юрте там, на севере? Скорбно вздохнул, отрицательно покачал головой и поднял к небу указательный палец, поясняя тем самым, что одинок на белом свете как перст. Потом изобразил, как сидит на возу и плетью погоняет лошадь.

Киргизы заулыбались, закивали – и это им хорошо понятно! Герасим, радуясь как дитя, проговорил:

– Надо же, без языка, а понимаем друг друга. Вот так толмач! Пахому рашшкажу, помрет от завишти.

Младший киргиз ударил себя в грудь исцарапанной ладонью и назвался:

– Акберды^[16].

– Герашим, – тут же представился Герасим, подхватил с земли тяжелую, полуторасаженную деревянную решетку, поднес к месту, где начали собирать очередную юрту. Старик заулыбался, глубокие морщины легли у рта, у черных продолговатых глаз на темном лице, высушенном постоянными горячими ветрами и нелегкой батрацкой жизнью.

– Корош, корош, Кара-Сим, – похвалил он добровольного помощника. Из соседней юрты вновь выглянула пожилая любопытная женщина – с кем это так непонятно беседует ее муж? Глаза ее округлились от удивления, и так, полувысунувшись, она следила из-под приподнятого полога за тем, как эти три чудака вместе собирали юрту.

Герасиму же хотелось знать, как называются вещи, к которым он притрагивался руками. Он снова хлопнул себя по груди, назвал свое имя и ткнул пальцем в решетку.

– О-о, – догадался старик. – Кереге, – и еще раз, чтобы урус Кара-Сим лучше запомнил, произнес по слогам: – Ке-ре-ге.

– Кереге, – повторил Герасим, радуясь, как обыденно и просто звучат из его уст чужие слова. Он подхватил разом две решетки, поднес их молодому киргизу и сказал:

– Акберды, на ке-ре-ге.

– Корош, корош, Кара-Сим, – похвалил снова старик и тут же назвал свое имя: – Мамыт, Мамыт, – и ткнул себя указательным пальцем в белую голову, потом с улыбкой погладил короткую курчавую бороду.

Пока ставили юрту, Герасим узнал, что длинные гнутые жерди называются уыки, что вверху под куполом они скрепляются кольцом – шанраком, что юрта укрывается кошмой, украшается внутри коврами или рисунками из цветного сукна.

Вышли из своих временных юрт заспанные казанские купцы, стоят, смотрят на рослого Герасима и двух киргизов, которые ему по плечи, что-то бурчат промеж себя. Потом показался Пахом, чешет голову, не может сообразить, что же делает его товарищ.

– Помогай! – крикнул ему Герасим. – Нам юрты штавят.

– Угорел, что ли? – обронил усатый Пахом, сладко зевнул в кулак, одернул просторную измятую рубаху, подпоясанную простеньким серым пояском, скрылся в зарослях над рекой и долго не показывался.

К полудню, изрядно и в охотку наработавшись, Герасим, чувствуя в теле приятную усталость, отошел в сторонку и полюбовался аккуратным рядом юрт вдоль берега. Для Данилы Рукавкина поставили двойную юрту, Чучалов поселился у Гуляева, прочим купцам, приказчикам и погонщикам поставили юрты одинарные, размером в четыре или пять решеток – кереге.

Самаряне обедали в одной просторной юрте вместе с казаками. Кормила их молчаливая пожилая женщина. Сначала им подали вареное мясо, за мясом поставили жент – творог, растертый со сливочным маслом и медом. Потом на широком подносе, как редкое здесь угощение, поднесли баурсаки – маленькие колобки из теста, обжаренные в масле. Запили сытный обед свежим кумысом, простились с поклоном, чем привели услужливую хозяйку юрты в большое смущение.

Казаки, бренча оружием, ушли вздремнуть в поставленную для них шестистенную просторную юрту, опустили полог, чтобы настырный ветер-пустынник не нанес на сонные лица степной пыли да чтобы любопытные смешливые киргизята не залезли поглазеть на страшных урусов, которыми столько лет их пугали всезнающие бабки. И вдруг – урусы в их стойбище, живые, а беды детям от этого нет никакой!

Вздремнули час-другой и Данила с Родионом, а когда вновь умылись в реке и вышли к становищу, Рукавкин вдруг дернул Родиона за кафтан и воскликнул с удивлением и радостью:

– Батюшки светы! Посмотри, Родион, кого нам Господь навстречу вывел! Купец Малыбай это, помнишь?

Родион вгляделся туда, куда указал Данила: из просторной юрты вышел низкорослый киргиз в остроконечной атласной шапке. Реденькая с серебристо-белыми прядями бородка задорно топорщилась вперед, будто со спины дул неистовый ветер и приподнял ее своим порывом. Родион невольно улыбнулся: так торчал у них в избе пучок сена, который старый дед привязывал к сломанной прялке для молоденьких ягнят.

– О-о, знаком мирза Даниил! – в свою очередь обрадовался купец, вскинул руки к бороде, огладил ее и степенно поклонился: – Салям алейкум, дорогие гости. Сегодня приехал свой юрта, узнавал ваш караван, радовался. Теперь хотел ходить ваш юрта, искать тебя, дорогой мирза Даниил.

Малыбай обернулся к своей юрте, протяжно крикнул:

– Хаты-ын!^[17]

На его властный покрик выбежала молодая киргизка в нарядном ярко-красном халате, в белой шелковой головной повязке. В тугих черных и длинных косах звякнули шолпы – серебряные украшения. Из-под белой повязки виднелись розовые мочки ушей, и блестящие золотые серьги искрились на солнце. Киргизка была на диво красивой, особенно продолговатые глаза, которые с любопытством глянули на статного Данилу, а потом с затаенным страхом остановились на огромном плечистом Родионе.

– Малыбай, сколь красива у тебя дочь! – восхитился Данила.

Купец что-то сказал киргизке, и она проворно скрылась в опрятной новенькой юрте.

– То моя третий, младший жена, – скромно пояснил Малыбай.

Данила в смущении крякнул, озорно подмигнул Родиону: дескать, учти, брат, – не дочь!

– Зайди, почтенный Даниил, в мой юрта, гостем будь, – снова поклонился Малыбай. – Имя как тебе, почтенный друг? – обратился он к Родиону. Тот назвался, но от угощения стали отказываться, объясняя, что совсем недавно встали из-за стола. Купец настойчиво продолжал приглашать:

– Мирза Даниил, мирза Родион, не обижайте отказом. Посетить мой юрта и покушать скудный обед. Когда в юрта хозяин варит сыр, единый котел занят, хозяин говорит – негде мясо варить гостям. Гость ушел голодный, мясо остался у жадный хозяин. Да не скажут так про Малыбая. В мой юрта есть второй котел, хатын Олтинбика резал мясо, жарил кавардак.

– Ну что ты с ним поделаешь, – воскликнул Данила и покачал головой. – Придется войти. Хоть этот почтенный купец не христианин, но сердце у него, видит бог, доброе. – Данила с улыбкой поклонился Малыбаю, принял приглашение. – Пострадаем животами ради нашей дружбы.

Вошли в юрту. Купец бережно принял от гостей кафтаны и шапки и положил в передний угол, где было невысокое ложе, укрытое цветным красно-желтым ковром. Коврами были увешаны стены, а Даниле на мгновение вдруг показалось, будто он снова очутился на одной из чудесных полянок за самарской дубравой, где летом вот такие же сполохи цветущих красно-бело-желто-сине-коричневых цветов.