Баллантайн - Уилбур Смит

– Кое-кто хотел бы с тобой поговорить, – сказал Ян Черут таким тоном, что Зуга моментально поднял взгляд. Прожив бок о бок много лет, хозяин и слуга прекрасно разбирались в интонациях и настроениях друг друга.

– Чего же проще? – ответил Зуга. – Пусть приходит в лагерь.

– Он хотел бы поговорить тайно, подальше от любопытных глаз.

– Честным людям бояться нечего, – нахмурился Зуга. – Как его зовут?

– Не знаю, – признался Ян Черут. Увидев выражение лица хозяина, готтентот торопливо объяснил: – Он прислал мальчишку с поручением.

– Тогда пошли мальчишку обратно. Пусть передаст, что я здесь каждый вечер и готов обсудить все, что угодно, у себя в палатке.

– Как скажешь, – проворчал Ян Черут. Его лицо еще больше сморщилось, став похожим на маринованный грецкий орех. – Значит, мы так и будем питаться кукурузной кашей.

Много недель они не возвращались к этому разговору. Тем не менее однажды возникшая мысль не давала Зуге покоя. Наконец он сам спросил:

– Ян Черут, как там твой безымянный друг? Что он ответил?

– Он сказал, что нельзя помочь тому, кто сам себе помочь не хочет, – высокомерно заявил Ян Черут. – К тому же все прекрасно видят, что мы в помощи не нуждаемся. Посмотри на свой роскошный наряд: голая задница – последний писк моды.

Зуга улыбнулся такому преувеличению: Джордан следил, чтобы штаны отца были аккуратно заштопаны.

– Или вот я, например, – продолжал готтентот. – Я полностью доволен жизнью: ведь ты заплатил мне жалованье в прошлом году.

– Полгода назад, – поправил Зуга.

– Ах да, я забыл, – надулся Ян Черут. – Я ведь уже и вкус пива-то не вспомню.

– Когда построят подъемники…

Готтентот фыркнул.

– Они упадут нам на головы. По крайней мере тогда не придется переживать, что есть нечего.

В конструкции подъемников обнаружился серьезный недостаток: они не могли как следует натянуть трос, который весил более трехсот тонн, и ломались. В первый же день испытаний, проводившихся на северном участке, сорвало два ворота, и спутавшийся трос полетел вниз. Пятерых чернокожих, спускавшихся в давно заброшенные шахты, чтобы начать работу, выбросило из бешено крутившейся бадьи, и путаница серебристых тросов, словно щупальца прожорливого морского чудовища, обрушилась на людей. Остаток дня потратили на то, чтобы поднять на поверхность изувеченные тела. Комитет старателей закрыл участки вдоль дороги номер шесть – пока подъемники не укрепят.

Работы до сих пор не возобновились.

Зуга вытащил из сундука единственную оставшуюся бутылку бренди, зубами выдернул пробку и разлил напиток в две кружки.

Хозяин и слуга выпили в хмуром молчании. Наконец Зуга вздохнул.

– Передай своему дружку, что я согласен с ним встретиться, – сказал он.

Небо над равниной побледнело от туч пыли. Горизонт казался бесконечным, нереальным, уходящим в никуда. Вокруг ни души – ни стервятника в небе, ни птичьих стаек, ни стада газелей в приземистом кустарнике. Посреди пустынного безмолвия стояли несколько давно заброшенных зданий: крыши просели, глиняная штукатурка местами отвалилась, обнажая деревянный каркас стен.

Зуга слегка натянул поводья, пустив мерина шагом, и развалился в седле с видом человека, совершающего долгое и скучное путешествие. Однако взгляд его под надвинутой на глаза шляпой оставался быстрым и внимательным.

Очень раздражало ощущение пустоты под правым коленом – винтовку пришлось оставить. В приглашении однозначно предупредили: «Оружие не брать. За вами будут следить».

Место для свидания выбрано идеальное: заброшенная ферма посреди голого вельда – ни единого укрытия выше, чем по колено. Да и солнце на западе – очень удобно целиться. Зуга поерзал в седле – от движения большой неуклюжий «кольт» врезался в бок. Боль скорее утешала, хотя толку от револьвера никакого: стрелок с ружьем мог не торопясь прицелиться и одним выстрелом уложить приближающегося всадника.

На ферме был загон для овец, окруженный нештукатуреными каменными стенами; перед домом – колодец, обложенный камнями. Рядом с колодцем валялись остатки повозки: три колеса и дышло исчезли, краска облупилась, сквозь днище проросли сорняки.

Зуга остановил гнедого возле повозки и быстро спешился – с дальней от дома стороны лошади, прикрываясь ее телом. Он притворился, что подтягивает подпругу, и оглядел заброшенное здание. Пустые темные провалы окон чернели, словно выбитые зубы, – в темной глубине мог укрыться невидимый стрелок. Сквозь щели пробивался свет – входная дверь рассохлась на солнце, и ветер хлопал ею, завывал и постанывал под крышей и в разбитых окнах.

Прячась за гнедым, Баллантайн слегка высвободил револьвер, чтобы его можно было мгновенно выхватить из-за пояса. Поводья мерина Зуга привязал к повозке специальным скользящим узлом, который легко развяжется, если потянуть. Готовый ко всему, он выдохнул, расправил плечи и вышел из укрытия.

По дороге к дому Зуга держал правую руку на бедре, под полой куртки, почти касаясь пальцами ребристой рукоятки «кольта». Не приближаясь к двери, он прижался спиной к стене и с удивлением заметил, что дышит тяжело, точно бегом бежал. Изумленный Зуга понял, что наслаждается собственным страхом: обостренной чувствительностью кожи, прояснившимся зрением, ускоренным биением пульса, нервным напряжением каждого мускула и сухожилия, – ощущение смертельной опасности опьяняет. Он почти забыл действие этого наркотика!

Зуга оперся рукой в подоконник, легко перемахнул через него и откатился в угол. Он тут же вскочил на ноги, оглядывая комнатушку: никого, только пыльная паутина свисает с потолка да помет гекконов на земляном полу.

Баллантайн пробирался вдоль стены, прикрывая спину. В соседней комнатке был почерневший от огня очаг – кухня. От запаха застарелого пепла запершило в горле. Сквозь открытую дверь виднелись залитый солнцем загон для овец и привязанная к его стене оседланная лошадь: серая, в яблоках, с длинной темной гривой и хвостом почти до самой земли. Заметив пустой чехол для ружья, Зуга напрягся: неизвестный всадник явно вооружен.

Осторожно выглядывая наружу, Зуга вытянул длинноствольный «кольт» из-за пояса.

– Не трогайте оружие, – раздался голос из пустой прихожей, через которую только что прошел Зуга. – Оставьте револьвер на месте и не оборачивайтесь, – сказали негромко, сдержанно