Мурчание котят - Анна Агатова

Привычное толстое брюхо не свисало внутрь, как обычно, и сейчас больше походило на сморщенную шляпку ядовитого бербьюка.

Что такое? Лес-Прародитель пересох?

Эрвин уткнулся головой в стену, пытаясь сообразить, что происходит и что теперь делать. Тонкая струйка холодной воды, что как раз текла на голову, немного освежала и проясняла мысли. Наконец понял.

Все силы живого Леса! Ну он и поганка! Бедняга водяной изголодался: три дня без сiлы. Всё время, что Эрвин с друзьями были на охоте и в загуле, он тут голодал. И к мучениям физическим добавились ещё и муки совести, и потому хозяин влил дрожащим пальцем не одну каплю, а две, а потом и ещё две — бери, мне не жалко, всё равно больше не вместишь.

И тут же получил в ответ хоть и такой же слабый, но вмиг потеплевший душ.

— Спасибо тебе, старина, — хотел подпрыгнуть, чтобы благодарно хлопнуть водяного по светлому брюху, но боль, отозвавшаяся мутной волной на открытие правого глаза, вовремя удержала от резких движений.

Вытереться несвежим улиточным мочалом и запихнуть его к чистящим бактериям вместе с грязной одеждой уже было легче — после купания прояснились и мысли, и зрение, но спускался Эрвин всё же осторожно, словно тысячелетний старец. Боязнь расплескать головную боль оказалась сильнее привычки быстро двигаться.

На кухне его встретил редкостный бардак: грязная посуда на столе и в мойке, объедки, усаженные насекомыми, противный кислый запах. Это было ужасно неприятно, но отчаяние его захлестнуло больше от вида перевёрнутых и разбросанных в беспорядке сидений и вздернутого кое-где с пола упругого слоя мха. Он только представил себе, что придётся наклоняться, чтобы всё это убрать, как его замутило.

Все бытовые животные, как и водяной, работали с перебоями — кто-то не хотел холодить, кто-то — резать, а микроволновка, заедавшая и в обычные дни, сейчас вообще отказалась реагировать на постукивания и щекотку под носом. Эрвин подождал немного, вцепившись в край стола в надежде, что на помощь опять придёт Арта. Но та не спешила помогать. А у лесного пожарного даже сил не было посмотреть, где его лучший друг и чем занята.

Тяжко выдохнув, раздал всем кухонным животным по капле сiлы и побрёл в оранжерею. Вот уж кто не нуждался в ежедневных подношениях и вполне мог какое-то время прожить без людей, так это растения. Опять на глаза попался плод персика. Он явно перезрел, и оставлять его на ветке было неразумно. Но и съесть самому, когда в доме гости, казалось неправильным. Да и привычка к самовоспитанию подсказывала: прогулять два дня на охоте, захмелеть до бесчувствия, а потом с трудом вспомнить, как добирался до дому — это точно не то, что следовало бы поощрять сладким.

Эрвин тяжело вздохнул, и отступившая было головная боль снова накатила одуряющей волной. Правильно! Загулял, ещё и ребят на то же безобразие подбил, так и надо, мучайся теперь!

Переживая неприятные минуты терзаний — чувство вины было острым и болезненным, — стал готовить завтрак на всех. Микроволновка так не замечала его как тогда после первой, так и сейчас, после второй капли сiлы. Не отреагировала и на третью. И даже шлепок по толстой спине не дал результата.

— Ах ты ж цукканова отрыжка! — зло проговорил Эрвин, но зверь лежал с сонно прикрытыми глазами, плотно закрытым ртом. Пригрозил: — Выброшу в Лес! Ну-ка, открывай пасть!

Рука чесалась дать упрямцу в лоб, но с порога раздался голос Джолли, веселый, как всегда, но — что необычно — хриплый.

— Что, с кухонной утварью воюешь?

Эрвин оглянулся и сморщился — снова всколыхнулась притихшая боль. Но когда рассмотрел приятеля, не смог сдержаться — рассмеялся, сгибаясь пополам. Всегда такой подтянутый, чистенький и аккуратный, сейчас Джолли напоминал едва вылупившегося дракона: волосы взъерошены и торчат в разные стороны, лицо помятое, а один глаз вообще заплыл. Вот уж кому охота запомнится надолго!

Друг явно обиделся. А Эрвин, всхлипывая от смеха, нарезал снедь и поливал её едкими соками лимона и одуванчика. Со стоном на кухню ввалился Андре, и вмиг стало темнее — он своими плечищами закрывал свет от окна — а его смешной тонкий голос больно ударил по ушам:

— Что тут у вас?

Эрвин обернулся, чтобы посмотреть на друга. Вот кто всегда отличался однообразием во внешности — хмельные соки, бои, недосыпание, тяжелые тренировки — ничто его не брало. Он всегда умудрялся выглядеть свежо, как спелый персик.

Кстати, персик!

— Да вот… Эрвин, цукканово семя, смеётся надо мной, — обиженно проговорил Джолли и схватил тот самый спелый персик, который в воспитательных целях не стал есть хозяин.

Он лишь чуть скривился и вернулся к приготовлению завтрака — жаль, конечно, не попробовать ему сегодня и дольки. Джолли так вкусно вонзал в мякоть зубы и с шумом втягивал сок, там упоённо жевал так долго лелеемую сладость, что Эрвин не сдержал вздоха.

Ну и ладно, подумаешь, сладкое! Зато с друзьями повидался, а такие события, как их прилёт, как совместная охота, как весёлые перебранки и даже эта, одна на всех головная боль, бывают нечасто.

Андре снова пропищал:

— Эрвин, мне бы на башенку связи, а?

— Открыто там, иди.

Когда Эрвин уже выставлял на стол блюда, подтянулся Тимон. Тоже волосы торчком и лицо помятое. Вроде и разные они — один большой и светловолосый, другой сухощавый брюнет, а в дружеской попойке одинаковы.

— Эх, други, как хорошо, что вы прилетели! Пусть наградит вас Лес-Прародитель.

Джолли, явно ещё не отошел от обиды — вот же смешной! — въедливо сказал:

— Мы, вообще-то, не к тебе прилетали, — и Эрвин перестал жалеть о потерянном сладком персике, чью крупную косточку он сейчас вертел в пальцах, — мы прилетели на охоту. Ты тут ни при чём, просто живёшь ближе всех к Полярному острову, а так… Можно было бы и не прилетать.

Эрвин через стол двинул болтуна в плечо:

— Молчи уже, Джолли.

— Да, молчи лучше, — поддержал его и Андре. — Хорошая была охота, мясом запаслись, шкурами.

Эрвин подумал, что ещё и впечатлениями. В последнее время тоска от одиночества одолевала его всё чаще, и такие сборища были отдушиной, редкой, замечательной, дающей отдохновенье не столько телу, сколько его душе.

— Я свою долю выменяю на что-нибудь стоящее, — задумчиво продолжил Андре. Его обычное немногословие пропало то