Арминий. Пределы империи - Роберт Фаббри

— Какой смысл жульничать по чуть-чуть? — прошипел он сквозь стиснутые зубы, выкручивая мои запястья наружу. — Ты либо играешь по правилам, либо нарушаешь их настолько, что противник оказывается застигнут врасплох, и все боятся тебя за дерзость зайти так далеко.

Давление нарастало, и я рухнул на колени, гримасничая от боли. Внезапно он отпустил мой левый кулак и толкнул правый в сторону; схватив свободной рукой меня за локоть, он с хрустом опустил мою руку на свое поднимающееся колено. Белая вспышка боли пронзила голову, я услышал, как предплечье треснуло, словно сухая ветка, и, должно быть, закричал, хотя и не помню этого.

— Вот как надо жульничать; всё, что меньше, — жалко и унижает и тебя, и противника.

Я рухнул на землю, прижимая к себе раздробленную конечность; слезы боли текли по искаженному мукой лицу, превращая налипший песок в липкую грязь.

После нескольких мгновений корчи в агонии я осознал, что вокруг царит абсолютная тишина; я открыл глаза и увидел, что толпа смотрит на моего победителя с открытым от изумления ртом.

Он шагнул вперед и вздернул меня на ноги.

— Перелом чистый; срастется хорошо. Я пришлю врача моего отца к тебе в дом, чтобы вправить кость. — Он обнял меня за плечи и повел сквозь толпу зрителей; они расступались перед нами без единого слова. Мой воспитатель, пожилой раб из нашего дома, натянул тунику мне через голову, собрал сандалии и набедренную повязку и последовал за нами обратно на Палатин.

Юноша оставил меня у дома Антонии, пообещав, что врач придет ко мне с минуты на минуту.

Он прибыл быстрее, чем я ожидал, и, пока осматривал мою сломанную руку, я спросил у него имя юноши.

Он посмотрел на меня с изумлением, словно имя мальчика должен был знать каждый.

— Это младший приемный сын моего господина.

И тогда, конечно, я понял, почему его лицо показалось мне таким знакомым: я видел его раньше на похоронах Друза; это был Луций Юлий Цезарь.

Луций навестил меня на следующий день и, к моему великому изумлению и замешательству, казался настроенным весьма дружелюбно.

— Ну как ощущения? — спросил он, входя в мою комнату без доклада.

Я посмотрел на него с удивлением.

— Дергает, — выпалил я.

— Полагаю, так и будет пару дней. — Он сел на табурет в углу комнаты, прислонился спиной к стене и положил ноги на низкий столик рядом с моей кроватью. Некоторое время он молча разглядывал меня.

Поначалу я не знал, как на это реагировать, а потом это начало меня раздражать.

— На что уставился?

— Глупый вопрос.

Я хмыкнул, смутно признавая справедливость этого замечания, а затем выдержал его взгляд.

— Зачем ты нарочно сломал мне руку, а потом пришел узнать, все ли в порядке?

— А вот это вопрос получше. — Он улыбнулся — не мне, а самому себе.

— Ну так?

— Полагаю, мне было скучно.

— Скучно?

— Да, скучно; знаешь ли: мой разум недостаточно занят из-за однообразия жизни.

— Я знаю, что значит «скучно»!

— Тогда зачем спрашивал?

— Я не спрашивал, что это значит, я спрашивал... я спрашивал... ну, почему?

— Я хотел посмотреть, как ты это воспримешь.

— Плохо.

— Нет, на удивление хорошо; по крайней мере, мне так показалось. И я хотел посмотреть, извлечешь ли ты из этого урок.

Я сузил глаза.

— О, я извлек урок, и это был очень болезненный урок.

— Лучшие уроки всегда такие.

— Это неправда.

Луций задумался на мгновение.

— Нет, пожалуй, я сморозил чушь; только вчера вечером я получил очень приятный, безболезненный урок.

Мне удалось выдавить полуулыбку.

— И?

— И что?

— Так что ты усвоил?

— Я усвоил, что в следующий раз, когда буду бороться с тобой, я оторву тебе яйца, а потом сломаю обе руки и скажу, что всё, что меньше, — жалко и унизило бы нас обоих.

— Ха! — Он хлопнул в ладоши. — Я знал, что ты поймешь; ты подойдешь идеально.

— Идеально для чего?

— Идеально для меня, раз уж мой брат, похоже, тратит большую часть жизни, играя в политику. Шестнадцатилетка, заседающий в Сенате! Чушь собачья.

— Но он наследник Августа.

— Как и я; но пусть забирает. Я хочу немного повеселиться, прежде чем меня заставят повзрослеть и вести себя как подагрический экс-консул. Я не могу слишком сближаться с мальчиками моего круга, потому что я не дурак; в будущем они используют эту дружбу ради собственной выгоды, или дружба затуманит мой рассудок. Так что мне приходится искать компанию в другом месте.

— И варвар тебе отлично подходит?

— Безусловно.

— Потому что я никогда не буду играть роли в политике вашей империи?

— Именно.

— И, следовательно, мне нечего будет поиметь с нашей дружбы.

— Точно.

— Значит, ты будешь чувствовать, что я настоящий друг, а не подхалим?

— Верно; но что важнее, так будет думать мой приемный отец, и он не станет возражать против того, чтобы ты был моим компаньоном.

— А ему-то какое дело?

— Потому что, очевидно, тебе придется переехать во дворец; как иначе мы сможем учиться вместе?

— А у меня есть право голоса?

— Конечно.

— А если я скажу «нет»?

— О, не думаю, что ты так поступишь.

— Почему же?

— Потому что упустишь кучу веселья. Я приемный сын императора; я могу делать почти все, что захочу.

Так я переехал в дом Августа и стал другом сонаследника императорского пурпура.

***

Тибурций свернул свиток.

Тумеликаз улыбнулся римлянам, но без тепла.

— Я нахожу весьма приятной иронию в том, что человек, показавший моему отцу, что жизнь нужно проживать на пределе и побеждает тот, кто посмеет зайти дальше всех, когда-то должен был стать вашим императором.

Младший брат пренебрежительно махнул рукой.

— Луций никогда не стал бы императором; к этому готовили его старшего брата, Гая.

— Тем не менее, пока он был жив, он был сонаследником Августа, и не умри он за два года до брата — кто знает, как повернулась бы история.

Туснельда указала пальцем на римлян.

— Одно можно сказать наверняка: Луций оказал огромное влияние на моего мужа. Он не признавал никаких границ ни в удовольствиях, ни в