Самсон - Маша Сандлер

минут. Мы сели в самом углу за маленький столик, и Маша, то и дело скорбно поджимая губы, рассказала мне, что её обожаемый профессор Громов очень торопится, потому что для эксперимента давно всё готово, а результаты, когда они появятся (а они непременно будут положительными, ведь Дарий Александрович не может быть не прав!), должны быть представлены на конгрессе в Вене уже осенью. Время не ждёт, и поэтому сегодня взяли анализы, ещё раз перепроверили, а завтра первая, диагностическая, операция. Они возьмут у Самсона образец и проверят приживляемость.

— Образец ткани? Это же вроде простая биопсия, зачем операция?

— Нет, Ёжик! — Маша покачала головой. — Им нужен образец органа. Я не знаю точно, что там и как, я всего лишь…

— Можешь меня провести в лабораторию?

— Зачем? Ты же не собираешься просто… Ёжик, даже если ты откроешь клетку, выпустишь его, это не поможет.

— Я знаю, Маша. Я не такой дурачок, как ты думаешь…

Но на самом деле я и вправду решил, что в конце концов, если это будет единственным выходом, просто открою его клетку, выпущу, и пусть он делает что хочет. Убьёт кого-то, может, даже меня? Запросто. Убил же он охранника в том своём первом дисциплинаторе…

«Ну и пусть», — подумал я зло, отгоняя страх и нахлынувшие волной сомнения.

Маша что-то говорила, но я сидел, поставив локти на стол, обхватив руками голову, и почти её не слышал.

— Машенька, цветочек, — раздался рядом с нами курлыкающий голос Женьшеня, — ты тут беседуешь с мальчиками, а я там тебя в лаборатории разыскиваю, голубушка.

— Да, простите.

Маша поднялась со своего места, дёрнула себя за полы халата и сказала:

— Евгений Евгеньевич, тут у Ёжика, то есть Евсевия Никитенко есть важная информация по поводу гризли.

Я поднял голову и удивлённо уставился на Цейхман.

— Нам надо поговорить с вами и Дарием Александровичем.

— Важная информация? — Женьшень удивлённо поднял кустистые брови, но не перестал улыбаться. — Такая важная, что её нет в ветеринарном заключении?

— Да, — сказал поскорее я и тоже поднялся. — Очень важная информация, которой нет в документации.

Женьшень перестал улыбаться, но смотрел на меня всё ещё насмешливо:

— Ну говори, говори, голубчик. Слушаю тебя очень внимательно.

— Нет, — я мотнул головой. — Простите, но мне нужно именно с профессором Громовым поговорить. Это очень важно.

— Да ну, что ты, милый дружок, — Женьшень облизал губы и махнул на меня рукой, — станем ли мы ради этого отвлекать руководителя лаборатории, профессора, от работы? Нет, не думаю, что станем, говори всё мне.

— Но это действительно важно, Евгений Евгеньевич! — воскликнула Маша. Её звонкий голос разлетелся по всей столовой, и на нас стали оборачиваться.

— Цейхман! — загремел тот, грозно выпучивая глаза. — Кто тебя учил дерзить? Думаешь, так в науке можно продвинуться?

— Евгений Евгеньевич, — перебил я его, — информация, которая может отложить или отменить вовсе завтрашнюю операцию. И рано или поздно профессор Громов её узнает. Хорошо ли будет, если всё сорвётся, а потом станет известно, что вы могли это предотвратить?

Женьшень перевёл взгляд на меня, хотел что-то сказать, но потом оглянулся на народ, который постепенно стал наполнять столовую.

— Грязными методами работаете, голубчик, но так и быть. Идите-ка, поросятки, оба за мной.

Мы с Машей переглянулись и почти бегом побежали, прячась за его широкой фигурой от любопытных взглядов.

Лаборатория Громова располагалась, как вы помните, рядышком со столовой. Женьшень открыл дверь элключом, и мы вошли. О лаборатории Громова в Конторе ходили легенды, многим даже просто попасть туда казалось счастьем. Но я не испытал никакого восторга. По крайней мере, на первый взгляд она была самой обычной. Столы почти во всю длину общего зала, компьютеры, микроскопы, приборы и химические лабораторные стенды. Мы прошли по длинному проходу мимо пахнущего дезраствором стенда в дальний конец помещения, где располагались клетки для экспериментальных животных и дверь в операционный зал.

— Налево, в комнату отдыха, зайчики, — скомандовал нам Евгений Евгеньевич. В стене, на которую он указывал, было три двери, одна из которых как раз вела в комнату отдыха, а другая была дверью в кабинет завлаба.

У клеток со зверями я остановился.

Хотя клетка была не такой уж маленькой, Самсон в аниме занимал почти всё место. Он лежал на полу, положив лобастую голову на лапы и закрыв глаза. Захотелось подойти к нему, но Маша дёрнула меня за рукав.

Мы с ней зашли в комнату отдыха и прикрыли за собой дверь.

— Что ты собираешься говорить Дару? — спросила меня Маша, когда мы остались одни.

Я открыл рот от удивления.

— Ведь это ты заявила, что у меня есть информация. Ты и решай.

Маша задумалась на секунду.

— Думаю, что надо рассказать, что медведь говорил с тобой. И ты записал это, смарт чинят и так далее. А вот про доктора Доббс рассказывать не стоит.

— Почему? — удивился я. — Она как раз может написать Громову и потребовать своего зверя назад.

— Вот именно, — сказала Маша и сделала такое лицо, которое как бы говорило: «это так сложно, Ёжик, ты не поймёшь». Хотя я как раз всё понял, но возразить ей ничего не успел, потому что в этот момент в комнату вошёл Женьшень, а за ним профессор Громов.

Дарий Александрович Громов был высокий и, наверное, красивый мужчина. По крайней мере, его лицо напоминало старые портреты в учебнике литературы. Кто-то такой узколицый, в круглых очках, с бледным вытянутым лицом, то ли Гумилёв, то ли Грибоедов. Однако Громов сильно сутулился и от этого больше походил на злую птицу, чем на писателя.

— Ну что тут у вас, Женя? — спросил он нетерпеливо, когда Женьшень широким жестом указал ему на нас.

— Дарий Александрович, — начала Маша, и я с удивлением услышал в её голосе какие-то дрожащие звуки, которых никогда-никогда не замечал раньше, — это Евсевий Никитенко, он практику проходил в третьем блоке, и он кое-что важное хочет вам сказать…

— Нельзя гризли оперировать, — выпалил я, разозлясь на Машину робость, — он понимает речь и умеет разговаривать.

Глава 12. Дар Громов

На следующий день мы с Алёной и Вилли передавали остальных животных в лаборатории, то есть дел было, как вы понимаете, невпроворот. Но у меня всё из рук валилось, прямо посреди работы я вдруг останавливался и даже не столько думал о чём-то, сколько вспоминал наш вчерашний разговор с профессором Громовым.

Я даже согласен с Машей, что Громов — настоящий учёный и хороший человек, он не прогнал нас, не поднял на смех, хотя Женьшень и