Грешница - Сергей Шхиян

— Посмотри, какая красота! — сказала я, бросаясь ему на шею.

— Вот видишь? А ты говоришь, что я шить не умею, — сказал Алеше с обидой в голосе Котомкин, — народ он лучше понимает!

Алеша только хмыкнул и спросил, сколько стоит вся материя, которую потратил на нас Фрол Исаевич. Тот ответил, что двенадцать рублей с половиной. Когда я услышала про такие деньжищи, мне чуть не стало плохо. На них можно было купить хорошую корову! Я думала, что Алеша испугается и начнет вздыхать и охать, а он просто вытащил из кармана целую пачку денег, и спросил портного, хватит ли двухсот пятидесяти рублей, чтобы нам нормально одеться. Фрол Исаевич побледнел, взял деньги трясущимися руками и ответил, что таких деньжищ хватит на что угодно. Он теперь смотрел на нас совсем другими глазами, и я поняла, как много значат деньги в жизни людей.

После этого случая все в моей жизни начало меняться. Портной с подмостерьями срочно шили мне наряды, сапожник снимал мерку для сапог и все кто был в доме, теперь мне завидовали. Все бы было хорошо, но Алеша скоро опять пошел к своей барыне. После того, что у нас с ним было ночью я начала понимать, что у него может быть то же самое с другими женщинами, и одна мысль об этом меня огорчала.

Чем только я не занималась, чтобы отвлечься от глупых подозрений! Писала буквы, рассматривала Дунины наряды и украшения, помогала тетке Степаниде по хозяйству, но ничего не помогало, барыня по-прежнему не шла у меня из головы.

Конечно, можно было бы и сегодня послушать его мысли, но я старалась этого не делать. Иногда лучше не знать того, что происходит, особенно когда все равно ничего не можешь изменить.

Время тянулось и тянулось, я перепробовала все, чем можно заняться, Алеша все не возвращался. Уже начало смеркаться, а его все не было. Теперь я думала не о том, что он может слюбиться с барыней-генеральшей, а не случилось ли с ним чего-нибудь плохого.

Дуня заметила, как я волнуюсь, и попыталась меня успокоить. Я ее не стала слушать и ушла в нашу комнату. Оставшись одна, я попыталась настроиться на Алешу, но у меня ничего не получалось. Сколько я ни старалась, в голове было пусто. Я испугалась еще больше. Такого еще не было ни разу, даже когда он уходил далеко от дома. Я вышла во двор и опять попыталась его услышать.

На дворе уже стемнело и никого не было. Котомкины рано ложились спать. Я стояла на крыльце и не знала, что делать.

Тут ко мне из глубины подворья подошел Семен, то самый подмастерье, в которого была влюблена Дуня.

Он был из мещан и жил не в доме Котомкина, в маленьком домике на краю Троицка с младшим братом и старушкой матерью. Семен спросил, что я делаю тут одна.

— Жду Алексея Григорьевича, — ответила я. — Он должен давно вернуться, но куда-то пропал.

— Я его видел, — сказал подмастерье, — он ехал на крестьянской подводе за город.

— Один? — спросила я.

— Нет, с каким-то мужиком. Наверное, его позвали к больному.

Я покопалась в голове у Семена и поняла, что он не врет, и даже через его память увидела возницу и простую подводу, в которой сидел Алеша. От сердца сразу отлегло. Значит с ним просто что-то случилось. Все-таки это было лучше, чем если бы он женихался со своей старухой-генеральшей.

— А куда они поехали? — почти успокоившись, спросила я.

Семен задумался, почесал в затылке и сказал, что, скорее всего, в Чертов дом. Дорога, по которой он ехал, вела именно туда.

— Что еще за нехороший дом? — спросила я, не — рискнув к ночи произнести имя нечистого.

— Тут недалеко, прямо за Троицком, — махнул он рукой в сторону огородов. — Говорят, там не чисто. Но я сам ничего такого не замечал. Правда, ночью я туда никогда не ходил.

Вот тут-то я встревожилась по-настоящему и попросила Семена рассказать все, что он знает об этом плохом доме. Подмастерье задумался, потом сказал:

— Говорят, что его построили еще во времена Ивана Грозного, будто там жил какой-то опальный князь. С тех пор он стоит пустым и если кто заходит в него ночью, то назад не возвращается. Правда это или нет, не знаю. На моей памяти у нас в городе там никто не пропадал.

— Ты можешь мне показать дорогу? — попросила я.

Семен смутился и незаметно перекрестился.

— Показать-то могу, только идти ночью туда робею. Кто его знает, может там и правда живет нечистый.

Я поняла, Семену до смерти страшно идти туда ночью, и он ругает себя последними словами, за то, что вообще, затеял со мной этот разговор.

Но и отказать мне в помощи не может, помнит, что это мы с Алешей для него сделали.

— Ты меня только до места проводи, а дальше я уж как-нибудь сама, — попросила я.

— Может, лучше на двуколке поедем? — нерешительно, спросил он. — Хозяин еще не спит, я у него попрошу разрешения взять лошадь. Думаю, тебе он не откажет.

— Хорошо, попроси, — согласилась я.

Честно говоря, мне и самой было очень страшно. Я и просто так боюсь темноты, что же говорить о том, чтобы идти ночью в такое опасное место. Но тревога за Алешу почему-то оказалась сильнее страха.

Семен ушел в дом, а я осталась стоять на крыльце, снова пытаясь услышать Алешу. Опять, у меня ничего не получилось. Я слышала, о чем думают местные обитатели, а вот его знакомый голос молчал. Скрипнула входная дверь, и на крыльце показался Семен.

— Фрол Исаевич разрешил взять лошадь, — без большой радости в голосе, сказал, он, — погоди, я сейчас запрягу.

Я молча кивнула, мне в этот момент показалось, что до меня все-таки долетели какие-то отголоски Алешиных мыслей. Правда они были такими тихими и неразборчивыми, что ничего понять не удалось, только показалось, что ему угрожает опасность. Я спустилась с крыльца и быстро пошла в конюшню. Семен в темноте возился с упряжью, успокаивая голосом растревоженную лошадь.

— Ты скоро? — нетерпеливо, спросила я.

Вот навязалась на мою голову, — подумал он, но вслух ответил вежливо.

— Сей минут, уже почти готово.

Что я буду делать в том плохом доме, я пока не придумала, решила что решу на месте. На Семена я не надеялась. Он про себя клялся, что не пойдет к чертям туда ни за что на свете.

— Готово, — наконец сказал он, выводя во двор запряженную в двуколку каурую кобылку. — Ну, что поедем или передумала?

Не знаю, как он смог понять мои страхи и сомнения. Одна мысль, что мне может быть придется встретиться с нечистым, заставляла от ужаса сжаться сердце. Я понимала, что после того, как совершила смертный грех блудодеяния, у меня не осталось никакой божественной защиты против нечисти. Я даже не знала, можно ли мне после такого смертного греха просить у Господа Бога и Святой Девы Марии помощи!

— Может быть, лучше подождем до рассвета? — с надеждой спросил Семен. — Теперь ночи короткие, скоро рассветет.