Мертвые сраму не имут - Игорь Болгарин

– Не имеет значения. Но она хорошо ложится в окончание нашего разговора. Надеюсь, мы с пользой провели время: хорошо поговорили и подышали свежим воздухом.

– А сигары? Они не мешают дышать свежим воздухом?

– Ах, это? – Коттар вынул изо рта сигару, объяснил: – Это для того, чтобы немного подразнить вкусовые рецепторы, подстегнуть настроение.

– Может быть, и наш разговор вроде этой сигары: чтобы подстегнуть настроение генералу Врангелю? – глядя в глаза Коттару, с легкой улыбкой спросил Уваров.

– У вас, как и у вашего батюшки, острый ум, полковник! – похвалил Коттар. – Из вас получился бы хороший журналист.

– Об этом поговорим после войны. А сейчас: я к тому, что мне вы настроение не подстегнули. Вероятно, и я не подстегну генералу Врангелю.

– Что я могу вам еще сказать? – даже слегка обиделся Коттар. – Поворот в государственной политике – дело не одного месяца. Кроме, конечно, революций, переворотов. Смею только заверить: ни на одном высоком совещании вопрос об отношении к Русской армии пока не возникал. А на всякие слухи, извините, просто наплюйте. Они не стоят скорлупы выеденного яйца.

Потом Уваров снова бродил по знакомым и давно полюбившимся улочкам Парижа. И обдумывал состоявшийся с Коттаром разговор. Что-то в нем было недосказано. Уже существует Советская Россия, сюда, в Париж, приезжают ее представители, ведут какие-то секретные переговоры. А Коттар о них – ни слова, словно мир застыл сразу же после ухода Врангеля из России. Как будто после образования нового огромного государства – Советской России – в политике Франции никаких изменений не произошло. Коттар почему-то вычеркнул это из своей памяти.

Конечно же Коттар врал. Точнее, он не говорил всего, что знал. Он обязан врать, потому что решения, которые сейчас обдумываются в высших правительственных кругах, еще нигде не были высказаны с трибун, не стали документами – и пока что все они являются совершенно секретными. Прав был полковник Щукин: «Врать – основная профессия правительственных чиновников». Нет, они вовсе не дураки. Точнее, не все они дураки. Но они продались мамоне и верно ему служат. И получалось так, что Уваров съездил в командировку безрезультатно: ничего нового он сообщить Петру Николаевичу не сможет.

Оставалось последнее: встретиться с Павлом Николаевичем Милюковым. Он ни от кого не зависящий, кроме своей совести, журналист, политолог, историк. Россия для него такая же боль, как и для них, для тех, кто находится сейчас на чужбине. И не важно где: в Турции, Испании, Эквадоре или во Франции.

Милюков во время своего частого пребывания в Париже всегда останавливался в одной и той же небольшой уютной гостинице, которая находилась в крохотном переулке Жюльет, выходящем на Риволи.

На вопрос Уварова, может ли он увидеться с господином Милюковым, управляющий гостиницей коротко призадумался, потом окликнул консьержку:

– Жаннет, не знаешь, где сейчас господин Милюков?

– Он, как всегда, в кафе. Это совсем близко, – четко ответила консьержка. – Могу позвать.

– Не нужно. Если нетрудно, покажите мне это кафе.

– Легче легкого, – ответила разбитная Жаннет и, пропустив впереди себя на улицу Уварова, в чем была, в легком платьице и в тапках на босу ногу, вышла следом. Сеял мелкий зимний парижский дождик. Она немного пробежала по тротуарным лужицам и остановилась. Указала на двухэтажный домик напротив, втиснувшийся между двух высоких солидных особняков. Уличный фонарь вывеску кафе освещал плохо, и Уваров так и не узнал, как оно называется.

– Вы господина Милюкова раньше не видели? – спросила Жаннет.

– Нет, к сожалению.

– Посмотрите, он сидит у правого окна. Видите? Худенький, с седой бородкой? Он всегда там сидит и что-то пишет, пишет.

– Весьма благодарен вам, мадам, – Уваров положил в руку консьержке пятифранковую монету. – И быстрее к себе! Простудитесь!

Перейдя через улицу, он едва не вплотную подошел к указанному консьержкой окну и довольно хорошо рассмотрел Милюкова. Он сидел за столом, который был «сервирован» книгами и исписанными листами бумаг, и продолжал что-то писать. На краю столика, не мешая бумагам, стояли чашка кофе и блюдце с круассанами.

В коридоре кафе Уваров разделся, вошел в крохотный безлюдный зал и прямиком направился к Милюкову.

Увидев идущего к нему человека, Милюков привстал и, опережая его, сказал:

– Здравствуйте, Михаил Андреевич Уваров.

– Поразительная осведомленность. Здравствуйте, Павел Николаевич, – поздоровался Уваров и тут же спросил: – Ну почему вы решили, что это я? Здесь ведь бывает много посетителей.

– Посетителей много лишь вечером, а утром и днем здесь тихо и удобно работать. Присаживайтесь.

Потом гарсон принес еще чашечку кофе и еще одно блюдечко с круассанамии, аккуратно расставил на краю стола, не потревожив в беспорядке лежащих на столе бумаг, и удалился. После чего Милюков объяснил:

– Я вчера по мелким делам забрел в наше консульство и встретился с милейшим Николаем Григорьевичем Щукиным. Он-то и поведал мне о вашей миссии.

– Слава богу, – сказал Уваров. – Хоть не придется еще раз все рассказывать. Устал. Был в секретариате у Бриана, рассказывал. Потом – в секретариате у Мильерана. Снова рассказывал.

– Ну и что? – коротко спросил Милюков.

– Ни-че-го. То есть слов много, но за ними туман. Ни одного четкого, ясного ответа. Кроме разве что: никаких действий против Русской армии до весны союзники предпринимать не будут. Спасибо! А после того, как весной или летом мы выступим на Москву, тогда что? Предпримете? Собственно, я не ждал откровений, не надеялся, что в их мутной воде что-то выужу. И не сумел. Мне показалось, что это роботы. Они так устроены, чтобы много говорить и ничего не сказать.

– Это нормально. У них такая служба: строго сохранять государственные секреты, но при этом выглядеть простецкими парнями, готовыми распахнуть перед вами свою душу. Вы подумали, кто вы для них? Они устроили вам спектакль, а что происходит на самом деле, никто из них ничего не знает. Разве что Коттар. Тот все-таки спичрайтер, человек, допущенный к некоторым секретам. К тому же в прошлом он блестящий аналитик. Что-то интересующее вас он знает. Но он дорожит своим местом. С какой стати он станет просто так раскрывать вам глаза?

– Как вы думаете, что помогло бы развязать им языки? – поднял взгляд на Милюкова Уваров. – Может быть, деньги?

– Не знаю. То есть знаю наверняка лишь одно: таких денег у вас нет.

– Думаете, все так беспросветно? – в отчаянии спросил Уваров.

– И да, и нет. Многие нужные нам факты витают в воздухе. Давайте попробуем собрать из них общую картину, вывод, я уверен, будет не намного отличаться от того, который находится в их секретных головах. Вот вам факт. Он лежит на поверхности. С тех пор как союзники дочиста обобрали Россию, и особенно после ухода армии Врангеля в Турцию, им она уже стала неинтересна. И у них теперь единственная задача: как красиво и благородно избавиться от всех своих обязательств. И они сейчас усиленно размышляют, как бы переложить тяготы содержания Русской армии, а также всех беженцев на русскую колонию. А нуждающихся в помощи – количество огромное, и русская колония такую ношу не осилит. Пойдем дальше, а к этому я еще вернусь. У меня есть не до конца проверенные сведения, что с самого начала эвакуации армии генерала Врангеля из Крыма у французов существовала мысль: едва эскадра бросит якоря в Константинополе, сразу же ее разоружить.