Жестокое милосердие - Богдан Сушинский

— Но я не угрожал вам оружием, — наконец-то нашло смирение и на шарфюрера, хотя говорил он все еще тоном, которым обычно говорят с лакеями. — Речь шла о наглости вашего водителя. Прошу вернуть мой пистолет. Вы не имеете права обезоруживать меня.

— Офицер контрразведки имеет право обезоруживать любую подозрительную личность. — Беркут перебросил вальтер эсэсовца с правой руки в левую и выхватил свой парабеллум. — К борту, шарфюрер, — добавил он уже мягче, и, встретив недоуменный взгляд эсэсовца, добавил: — В ваших интересах побыстрее вытолкнуть машину из колеи на обочину.

Шарфюрер озверело посмотрел сначала на обер-лейтенанта, затем на его водителя и, зло сплюнув, взялся руками за борт.

— Ну, чего встали?! — гаркнул на сошедших на землю эсэсовцев. — Взялись, подтолкнули!

Автомат был только у одного из двоих солдат. Но он не придал особого значения тому, что, сунув пистолеты в карманы брюк, обер-лейтенант вежливо снял оружие с его плеча. Чтобы не мешало. Однако в следующее мгновение обер-лейтенант уже с силой опустил его на затылок упершегося руками в борт шарфюрера. А из ближайших кустов выскочили четверо вооруженных людей, чей внешний вид убедительно свидетельствовал, что в лесу они не первый день.

Уже после команды «руки вверх», водитель-эсэсовец бросился к кабине, очевидно, надеясь схватить свой автомат, но метнувшийся вслед за ним Арзамасцев ударил его штыком в спину. Для двоих других солдат это была минута оцепенения. Ровно столько времени и нужно было Беркуту, чтобы, незаметно выхватив из-за голенища финку, ударить в живот стоящего рядом с ним эсэсманна. Но это нападение вывело из оцепенения другого эсэсовца. Яростно взревев, он ударил Беркута ногой в бок, пригнувшись, пролетел между двумя «лесными мстителями» и с криком: «Партизаны! Партизаны!» бросился в лес. Андрей успел крикнуть: «Не стрелять!», но крик его заглушила автоматная очередь.

— А то ушел бы, гад! — еще раз нажал на спусковой крючок Гандич, скашивая эсэсовца, оседающего возле расщепленого, полусожженного ствола дерева.

И сразу же где-то вдали взвыла сирена. Прогремело несколько винтовочных выстрелов. Громов понял, что охрана объекта уже поднята по тревоге и в их распоряжении остались считаные минуты.

— Все! Уходим! — скомандовал он. — Этого, — показал на лежавшего у заднего борта шарфюрера, — в машину. Корбач, разворачивайся и следуй за мной!

Двинувшись к кабине задней машины, Громов ощутил резкую боль в ребрах и только теперь понял, как сильно саданул его железной подковой в ребра тот эсэсовец. Превозмогая боль, лейтенант с трудом добрался до кабины, завел мотор и, выждав, когда рядом усядется Корбач, резко сдал назад, развернул машину и погнал ее к шоссе.

— Бензин! — вдруг крикнул Звездослав.

«Черт возьми, я забыл о горючем! Еще несколько минут потеряно», — понял Андрей.

— Слушай меня: все переходим в машину эсэсовцев. Шарфюрера и оружие — туда же! Корбач, разверни свой грузовик, поставь поперек дороги и подожги!

Как всегда в минуты наивысшей опасности, Беркут старался отдавать команды спокойно, четко, даже чуть-чуть замедленно.

— На кой черт тебе эсэсовец? — проворчал Арзамасцев, потоптавшись у кабины эсэсовской машины, словно сам собирался вести ее вместо Корбача.

— Понадобится.

— Знаешь, глядя на тебя в этой форме, мне иногда не верится, что ты наш. Если бы не побег из вагона…

— А вот глядя на тебя, сразу понимаешь, что имеешь дело с кем угодно, только не с исполнительным солдатом фюрера, — скороговоркой выпалил Беркут. — И это плохо, потому что сразу же демаскирует. Все, ефрейтор, в кузов!