Конец – молчание - Виктор Егоров

Когда трапеза уже подходила к концу, в чайную вошел сказочник, и Максим Фридрихович решил остаться ради Димы, который раньше ничего подобного не видел.

– Бац авардера, бад мибарад… – негромко начал сказочник, устроившийся посреди зала. Тотчас перестала играть флейта, замолк сосед слева, перестал попрекать в чем-то нищего сосед справа. Воцарилась абсолютная тишина.

– Что с ветра пришло, то на ветер и пошло… – шепотом перевел Максим Фридрихович. – Смысл этой сказки, «Хлопок», таков: плоды труда должны доставаться тому, кто работает…

Это был не простой рассказ, а целое представление!

Сказочник то осторожно ходил, то подпрыгивал, то еле слышно шептал, то громко кричал, изображая разных действующих лиц. Он был то очаровательной девушкой; то злым духом, оборотнем; то могучим дивом, который добр к тем, кто не хочет ему зла; то капризным, привередливым джином; то юной пери – женщиной неземной красоты….

В сказках фигурировали традиционные герои: добрый принц и злая мачеха, трудолюбивый крестьянин и жадный мулла… Но самыми популярными действующими лицами все же оказались различные предметы, помогающие героям: котел, который всех насыщает; дубинка, отнимающая награбленное и наказывающая обидчика; дерево, дающее возможность перебраться через реку, где нет моста; листья, излечивающие от любой болезни; не знающий преград ковер-самолет…

Не хуже трудились ради справедливости и животные: корова, морской конек, голубки, волшебная птица Симорг…

Сказочник произнес заклинание и вдруг в самом драматическом месте сделал паузу: требовалось поддержать его небольшой мздой. Когда достаточное количество монет легло на медный поднос, рассказ был продолжен.

Одна сказка сменяла другую, и Дима, с помощью Максима Фридриховича, понял, что уже слышал подобное в детстве. И про храбреца, который «одним махом семерых побивахом», и про морского конька, напоминавшего русского «горбунка», и про Шахрбану – родную сестру Золушки…

– С тех пор как принц увидел Шахрбану, он влюбился в нее и, засыпая, постоянно держал ее туфельку у себя под головой, а пылью ее мазал глаза вместо сурьмы… – напевно звучал голос рассказчика.

И публика зачарованно слушала его, будто впервые, хотя почти все знала наизусть и время от времени хором предвосхищала слова сказочника про страдания бедной девушки изумительной красоты, у которой во лбу «светила луна, на подбородке горела звезда, а лицо было так прекрасно, что нельзя было найти равного». Но сколько благодаря коварной мачехе на ее пути было преград и препятствий! Даже див недоумевал:

– Как ты сюда попала? Ведь здесь такое место, где птица Симорг сбрасывает свои перья, богатырь роняет щит, а газель ломает свои копыта?

Но добро победило зло, как и должно быть на земле, как постоянно мечтают о том люди.

– Было это или не было, а только… – традиционно начал сказочник очередной сюжет. И Дима почему-то именно из-за этих слов вдруг отключился от окружавшей его действительности, будто та самая могучая Симорг перенесла его не спрашивая, хочет он или нет, на семь лет назад, в Москву.

…Весной тридцать первого года они кончили школу. Сколько же у всех было волнений, переживаний! И он и Марина до последнего дня, буквально до выпускного вечера, еще точно не знали, что же их привлекает.

А потом почти одновременно приняли довольно странные для обоих решения. Варгасов – так считали все, и он особенно не возражал, – должен был пойти в институт иностранных языков, Мятельская – в театральный… Ей внушили, что такая внешность и такой голос не должны пропадать. А решили они иначе: Дима будет юристом, Марина – врачом.

Подали документы в институты и стали готовиться. Целыми днями они сидели в библиотеке, обложенные такими горами книг, что их голов почти не было видно. Лишь в полдень позволяли себе что-то пожевать наспех – и снова за стол, к лампе с зеленым стеклянным абажуром. Вечером их шатало от переутомления и недоедания…

– Все! – сказала однажды Маринка. – Завтра устраиваем перерыв и едем в Серебряный бор. А то свихнемся! Наши сокольнические «лужи» – не выход из положения. Купаться – так купаться!

Дима не стал возражать.

Они с нетерпением ждали следующего дня и не знали, что он станет для Марины последним.

А потом он все видел словно сквозь какую-то дымку. «Скорую помощь», на которой их привезли (ее – мертвую, его – живого). Корпус больницы Склифосовского, куда Маринку, уже одну, внесли. Похоронную процессию и плывший над толпой гроб. А за ним, на стуле, что несли ребята, «бабуленька»: когда она все узнала, у нее отнялись ноги.

Они были почти на одном уровне – шестнадцатилетняя девушка в гробу и маленькая старушка на стуле, которая, не отрываясь, смотрела на белое, без капли румянца, застывшее лицо и, время от времени наклоняясь вперед, просила негромко: «Встань, Маринушка! Встань, доченька! Дай я лягу!»

Мерно, в такт шагам, покачивался гроб. Дурманно пахли разморенные июльским солнцем цветы, усыпавшие Марину. Шевелилась под порывами ветра ее непослушная каштановая челка.

С кладбища взрослые поехали к Мятельским домой, на поминки. А молодежь собралась у Лорелеи.

Сидели за столом тихие, некрасивые от слез и горя. А Маринка вроде была рядом, как в те разы, когда они врывались в небольшую комнатку Ани и устраивали в ней невозможный тарарам; просто вышла за чем-то на кухню. Пили ее любимый «Мускат», слушали ее любимые пластинки.

А потом Лорелея запела, как недавно, на выпускном вечере: