Борджиа - Мишель Зевако

– Вы мне обо всем этом рассказывали, братец. Садитесь, ужасный шевалье… Нам надо поговорить.

Рагастен поклонился молодой женщине и машинально вспомнил великолепие Веселого дворца.

– Идем дальше! – продолжила работу Лукреция, пробегая взглядом очередное письмо. – Вот кардинал Виченти возражает против пошлины, которую мы требуем за каждое венчание и погребение… Отпишите ему, – бросила она секретарям, – что ему следует обратиться к формальным терминам нашей последней буллы «Esto matrimonium»^[16]. Помогите же мне, шевалье… Распечатайте этот пакет.

Рагастен повиновался, ошеломленный и пораженный.

Лукреция говорила, действовала, командовала так, как будто бы она сама была папой! С нею нельзя было сравнить Лукрецию из Веселого дворца. Перед ним предстала королева с повелевающим взглядом, немногословными распоряжениями, царственными жестами – настоящий дипломат, министр, работающий в государственной канцелярии!..

– Ах! Ах! – рассмеялся Чезаре. – Вы удивлены, шевалье… Признайтесь, что всё это вас поразило… Вы еще не то увидите… Лукреция, видите ли, вобрала в себя весь разум нашего рода!

– Монсиньор! – сказал Рагастен. – Я не удивлен; я просто восхищаюсь активностью ума и работоспособностью синьоры герцогини ди Бишелье.

– Письмо от нашего посланника в Пезаро! – сказала Лукреция. – Он предупреждает нас, что славные граждане Пезаро возмутились… Две тысячи вооруженных граждан… Это тебе, Чезаре!..

– Хорошо! Мы разом с ними управимся!

– Напишите испанскому послу, что он требует невозможного, – продолжала Лукреция. – Папа не может согласиться с подобной узурпацией его прав. Испанский король – слишком хороший католик, чтобы не понимать этого. А если потребуется, мы поможем ему понять!

– Черт побери! Ты сердишься, Лукреция? – расхохотался Чезаре. – Что там такое?

– Да ничего… Пустяки.

Рагастен с растущим изумлением наблюдал за этой сценой, в которой раскрывалась истинная Лукреция. Она была папессой!.. Ему показалось омерзительным это очевидное преступление, совершаемое столь безрассудно смело. Он сидел немного в стороне, в полутени, отбрасываемой углом зала, но оттуда шевалье все видел и слышал.

– Напишите, – обратилась в этот момент к одному из секретарей Лукреция, – напишите кардиналу Орсини, что Его Святейшество примет его завтра, на вилле Бельведере, за завтраком.

– Значит, этот бедный Орсини будет завтракать с нами? – спросил вполголоса Чезаре.

– Это его подтолкнет, – ответила Лукреция, также вполголоса. – Подтолкнет провести следствие о следствии нашего дорогого Франческо…

Рагастен услышал эти слова и вздрогнул. Ему показалось, что он понял мрачное предзнаменование этого приглашения.

– Кстати, – продолжала громко Лукреция, – а найден ли убийца нашего дорогого брата?

– Я приказал арестовать два десятка негодяев, – небрежно бросил Чезаре. – Дюжину из них уже подвергли пыткам, но ни один из этих болванов не признался… Надо обязательно найти злодея… Подобное преступление не может остаться безнаказанным.

– И я так думаю, – холодно поддержала брата Лукреция.

Рагастен слушал очень внимательно; он спрашивал себя, не спит ли он. Он был уверен, по меньшей мере таково было его инстинктивное убеждение, что герцога Гандийского убили в Веселом дворце. С непреодолимым ужасом он услышал, как Чезаре говорил со зловещей усмешкой о пытках, которым подвергли несчастных, о том, что «необходимо» заставить сознаться в преступлении, ими не совершенными.

Он готов был сразу же сказать Чезаре, что пришел проститься с ним, но Рагастена удержало обещание, данное им Рафаэлю. И он решил дождаться конца этой сцены. Он хотел приблизиться к столу, за которым сидела Лукреция, но тут маленькая боковая дверца отворилась. Из нее вышел монах и направился прямо к Лукреции. Рагастен вздрогнул, узнав дона Гарконио.

Монах не видел шевалье. Он остановился возле стола, спиной к Рагастену.

– Ну? – спросила Лукреция монаха.

– Все сделано.

– Хорошо!.. Это доставит удовольствие отцу.

– Объект шел совершенно один… Мы чуть не убили художника.

– Ну, надеюсь, не убили?.. Отец очень хочет, чтобы «Преображение» было закончено… Стариковский каприз.

– Нет, герцогиня, не убили… Только оглушили… Он придет в себя. Что же до малышки, то мы схватили ее и, согласно вашему приказу, доставили в Тиволи.

– Великолепно! Вы можете удалиться, дон Гасконио… Синьор церемониймейстер, извольте объявить, что аудиенция окончена…

Монах ушел, а Рагастен, мертвенно-бледный, с каплями холодного пота на лбу, прикусил губу, чтобы не закричать.